Солнечный, приятно-прохладный летний день в горах Восточного Кавказа. Живописное селение у реки. В центре села большая, алебастрово-белая мечеть, устремленная ввысь голубыми пиками минаретов. При мечети просторный двор и сад, обнесенные белокаменной оградой; в саду, у мраморной балюстрады, отделяющей посадки от медресе и дома для омовений, на красивой резной, тонкой работы каменной скамеечке восседают Юра и его духовный наставник, Закария-хазрат. Имам Закария – невысокий поджарый мужчина с благообразным, смуглым лицом, короткой смоляной бородкой и чрезвычайно ясным, пронзительным взглядом черных глаз. Ему немногим за пятьдесят, но выглядит он моложе, от силы на сорок пять.

Мечеть, царственно белеющая у них за спиной, построена совсем недавно и поражает великолепием, необычайным для такого тихого сельского места. Стены ее, замысловатой фигурной кладки, облицованы каррарским мрамором, купол и шатры минаретов покрыты дорогой глазурованной черепицей. Сад также устроен с большим вкусом и даже роскошью, в мавританском стиле: дорожки выложены плиткой с цветной глазурью, повсюду журчат фонтаны, подстриженные кусты и миниатюрные клумбы отличаются изысканностью форм. От всего вокруг исходит удивительное ощущение спокойствия, гармонии, а главное, чистоты.

Оба сидящих облачены в белые просторные одежды. Во сне Юре кажется, что этот сад, это едва заметное свечение, исходящее от камня, и белая одежда – это как бы его новая, благая природа, дарованная ему свыше и уже навсегда, навсегда… Он находится в плену, но почти не испытывает страха, скорее легкую тревогу, да и тревога эта отчасти приятного свойства. Он готовится вступить в новую жизнь, чистую и полную света, как этот сад, и жизнь эта немного пугает его, как все неизвестное, но вместе с тем и влечет.

Это уже четвертая его встреча с имамом Закарией и вторая после того, как над Юрой был совершен обряд обрезания, хитан. Первая встреча состоялась еще в неволе: тогда имам посетил Юру в доме на окраине села, где его держали, и провел с ним краткую подготовительную беседу. Беседа эта надолго повергла пленника в смятение и раздумия, но сейчас все страхи уже позади, и Юра, как бы заново рожденный на свет, чувствует рядом с Закарией лишь покой и умиротворение. Имам, его одежды и лицо тоже как будто имеют светоносную природу, только еще более чистую и благородную, чем у его ученика.

Из глубины сада появляется молодой прислужник с подносом и ставит на столике перед скамьей чайные приборы и большой терракотовый чайник. Поклонившись сидящим, уходит.

Имам. Пускай постоит немного, заварится. Любишь ты чай, Джирджис?

Юра. Люблю, Закария-хазрат. Но только очень крепкий, чтобы ложка стояла.

Имам (добродушно смеется). Это, Джирджис, уже не чай, а чифир! А между тем настоящий чай – тонкая и приятная вещь, он облагораживает душу. В нем, как и во всяком творении Всевышнего, заключен глубокий смысл.

Юра. Так, досточтимый имам. Китайский император Лю-Шань эпохи Троецарствия говорил, что чай – это добрый подарок богов, он способен смягчить даже душу разбойника.

Юра уже не в первый раз с удивлением отмечает, что во сне он гораздо умнее себя настоящего. Так, он никогда слыхом не слыхивал ни про какую эпоху Троецарствия, тем паче про императора Лю-Шаня, но сейчас знание о них кажется ему вполне естественным. «Вот и на том свете я, наверно, буду умнее» – думает Юра с радостью и надеждой.

Имам разливает чай в миниатюрные лаковые пиалы и оба, пригубив, пробуют напиток. Чай совсем бледный, с легким карамельным оттенком.

Имам. Это белый чай, Джирджис. Его делают из чайных почек и самых молодых верхних листочков, которые едва начали распускаться. Он такой нежный, что вкус его раскрывается только в теплой воде, горячая его испортит.

Перед каждым глотком имам прикрывает глаза и делает по три вдоха и выдоха. Ибо передают со слов почтенного Анаса ибн Малика ан-Наджари, да будет доволен им Аллах, что именно так поступал Пророк (мир ему и благословение Всевышнего).

Имам. Не думал ты, Джирджис, что влияние некоторых веществ на душу человека вызвано не тем, что душа имеет материальную природу, как считают безбожники, а, напротив, духовностью самих этих веществ? Чай – это своего рода добрый дух, и потому влияние его на душу доброе, а вот вино, например – злой, и потому влияние его злое. Оттого и похмелье, и недостойные поступки, совершенные под влиянием вина.

Юра (смотрит на него с удивлением). Неужели почтенный имам пробовал вино?

Имам. Когда-то пробовал, Джирджис, да простит мне Аллах мое тогдашнее ослепление.

В эту минуту в стене, которой обнесен двор мечети, открывается кованая калитка, и в сад входят три молодых ваххабита, Мехмет, Махмуд и Максуд. На них камуфляжи и зеленые повязки с шахадой. Робко озираясь, они замирают на почтительном расстоянии. По телу Юры пробегает дрожь – эти трое были среди тех, кто месяцем раньше сбил его вертолет.

Махмуд с рахатлукумной улыбкой выступает вперед.

Махмуд (кланяясь как болванчик). Ассаляму-алейкум, Закария-хазрат! Мы к тебе за пленный пришли. Надо, эмен-абу, пленный работать, мало-мало барана пасти, на верхний пастбище выгонять. Скотина ням-ням хочет, второй день пустой брюхо стоит. Большая убытка будет! Дай нам урус на час-другой.

Имам. Он теперь мюрид, помощник при мечети. Сами баранов пасите.

Мехмет (блеет как баран). Э-э, обижаешь, почтенный имам! Мы шахид, нам барана никак нельзя пасти. Пускай урус пасет. А мы ущелье пиф-паф будем делать, трах-тарарах!

Но Максуд что-то шепчет ему на ухо, и тот, набычившись, умолкает. Все трое, недовольно оглядываясь, уходят.

Имам. Не обижайся на них, Джирджис, их так воспитали. Но в душе они добрые, как дети.

Некоторое время молчат, любуясь садом. Вокруг с ветки на ветку перепархивают маленькие певчие птицы.

Имам. Моя цель – объяснить тебе веру Пророка так, чтобы ты, вернувшись домой, где ты сможешь отречься от нее, сам не захотел бы этого отречения. Те, кто взяли тебя в плен, хотят только внешнего обращения, им достаточно, чтобы ты обрезал свою плоть и произнес шахаду. Моя же задача – сделать так, чтобы к Аллаху обратилось твое сердце, ибо только такое обращение угодно Всевышнему. Ты обратился к вере Пророка в нужное время. Наступает тревожное время, Джирджис. Это время, когда на земле умножается неверие, и чем дальше, тем больше будет оно умножаться. В тех землях, где люди приняли пророка Ису, неверие теперь сильнее всего, так что и над самим Исой смеются, и над другими пророками Всевышнего глумятся и потешаются безмерно. Не стану рассказывать тебе о тех ужасных вещах, что происходят в землях христиан, ты и сам об этом знаешь достаточно. Некоторые из этих вещей наши праотцы не могли и представить, а уж тогда-то, во времена язычников, много разного зла делалось на земле. Там, откуда ты родом, человеку теперь почти невозможно устоять, ибо вокруг только дурной пример и даже праведники колеблются душой. Человек может устоять только на твердом основании, Джирджис. Таким основанием является ислам. Говоря словами Инджиля, это тот единственный Ки́фа или, по-гречески, Πετρος, на котором можно устроить здание вечной жизни.

Пьет из пиалы, следуя правильному порядку вдохов и выдохов.

Имам. Тебе, может быть, кажется, что, принимая веру Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, ты отрекаешься от Исы, но это не так. Иса и Мухаммед – пророки одной веры и одного Бога. Тот, кто принимает Посланника, принимает и брата его, Ису, ведь оба они пришли на землю, чтобы свидетельствовать об Аллахе. Совесть твоя чиста и по другой причине. Ведь ты покидаешь только мертвую оболочку, какой, без сомнения, стала твоя прежняя вера. Ибо в наши дни лишь немногие глубокие старики искренне зовут себя христианами, и звон ваших колоколов все чаще раздается в пустоту… Церкви Исы, Джирджис, сделали свое дело и теперь отступают, чтобы дать место вере более совершенной, вере, которая вобрала в себе пророчество Исы, вере Мухаммеда (мир ему и благословение). Если угодно, вера Исы отступает перед исламом не как перед сильным врагом, а как перед спасителем, который пришел защитить веру на земле, постоять за Всевышнего в эпоху неверия. Свято место пусто не бывает – так ведь говорят в твоей земле? Вера Пророка пришла занять опустевшее место – вот как нужно на это смотреть.

За оградой – смущенный шепот, возня. Спустя мгновение калитка открывается, и в сад входят Джамил, Джамал и Джалил. Это те же Мехмет, Махмуд и Максуд, только переодетые. На них темно-синие рабочие спецовки, серые от строительной пыли и густо заляпанные побелкой, на головах панамы из газет. Джамал (он же Махмуд), щербетно улыбаясь, выступает вперед. По телу Юры снова пробегает дрожь.

Джамал. Мир тебе, почтенный имам! У Кемаль-хаджи плитка во дворе будем класть. Хороший плитка, итальянский! Двести пачек! Только что привезли. Надо плитка потаскать, раствор туда-сюда мешать, мусор на свалка выносить. Грузовик гудит – у-у! Водитель злой: би-бип! – на баранка жмет! Дай нам урус на час-другой.

Имам. Он теперь мюрид, помощник при мечети. Сами плитку таскайте.

Джамил. Э-э, мухтасиб, зачем такой слова говоришь? Мы джигит, нам плитка никак нельзя таскать. Пускай урус таскает!

Но Джалил что-то шепчет ему на ухо, и тот, набычившись, умолкает. Все трое, бормоча ругательства, уходят.

Имам. На усиление веры Пророка, Джирджис, можно посмотреть и другими глазами. Глазами науки, например. Почему не посмотреть? Представь, что вера на нашей планете – это физическое поле, вроде магнитного. Или, скажем, гравитация. (Поднимает вверх левую ладонь, обращенную к небу.) Вера Исы ослабела – и на ее место пришла вера Мухаммеда.

Легонько дует на левую ладонь, как бы убирая с нее невидимое перышко. Затем подставляет на ее место правую. Движения учителя изящны, за ними приятно наблюдать.

Имам. Вселенная ведь невозможна без гравитации, так? Гравитация – она же Всевышний – принимает ту форму, которую хочет. Неверие – это пустота, которой, как тебе, должно быть, известно, природа не терпит. И вот, мы пришли заполнить эту пустоту, чтобы всякий человек имел не только пищу, которой он мог бы насытить свое тело, но и смысл, которым он мог бы утолить голод своей души.

Юра. Все это так, почтенный имам. И сердце мое чувствует истину в твоих словах, но…

Имам. Но что-то смущает тебя, Джирджис?

Юра. Так, премудрый учитель. Я понимаю все, что ты говоришь о форме, и что не важно, какой она будет, ибо содержание едино для всякой веры, посланной Аллахом. О форме немало дельного сказано в трудах Ибн Рушда и Фараби, и мысли их во многом совпадают с твоими. Но не столько внешняя сторона веры смущает меня, сколько сам Всевышний и дела Его, да простится мне мое сомнение. Ибо мне, признаюсь, и всякую веру трудно принять, не только веру Мухаммеда. Давно, еще с детских лет, есть у меня как бы тайная обида на Бога: сердце мое отвращается от Него, когда вижу, сколько разного зла совершается на земле. Отчего Всевышний допускает несчастья? Почему не вмешивается, когда происходят явные и беспримерные злодеяния – над детьми, например, и другими беззащитными тварями? Эти сомнения, Закария-хазрат, не оставляют меня и сейчас, и я надеюсь, что ты поможешь мне их разрешить. Как великий Пророк рассеял в битвах неверных Бакки и Ятриба, так и ты, учитель, рассей мои сомнения.

«Ого!.. – блаженно думает Юра, удивленный своими познаниями и слогом. – Неужели это всё я?»

Имам. Этот вопрос многих смущает, Джирджис. Признаюсь, иногда смущает он и меня. Решение его связано с другим, не менее важным – о свободе человеческой воли.

Пьет остывающий чай, в печальном раздумье любуясь зеленью сада.

Имам. Сейчас принято считать, что между волей человека и волей Аллаха существует некоторое равновесие, не вполне, впрочем, известное нам. Но в истории уммы существовали и другие взгляды на этот вопрос. Кадариты и глава их, Мабад аль-Джухани, полагали, что человек полностью свободен в своих поступках и за все зло, что совершается в мире, ответственен только он. Джабариты, напротив, считали, что нет воли, кроме воли Аллаха, и все доброе, как и злое, исходит от Всевышнего. И те и другие осуждены за свои крайности, но сердце мое, признаться, склоняется к первым. К такой точке зрения располагает нас и священный Коран. В суре тринадцатой, «Ар-Раад», сказано: «Аллах не меняет положения людей, пока они не изменят самих себя». Этот аят, Джирджис, очень глубокий, он проливает свет на природу нашей ответственности. Я думаю, его следует толковать так: всякий поступок человек совершает по воле Всевышнего, но первый, самый важный шаг к поступку мы делаем сами – в своем сердце. В другом месте, сура тридцатая, есть еще одно указание: «Зло появляется на суше и на море по причине того, что совершают людские руки, чтобы они вкусили часть того, что натворили, и чтобы вернулись на прямой путь». Как видишь, здесь прямо говорится, что причиной зла в мире является человек. Что же касается страдания невинных… Я ведь не всегда был имамом, Джирджис – в молодости, в советское время, я окончил Воронежский радиотехнический институт. Я тебе скажу как физик. Зло, как я его понимаю – это своего рода энергия, которую мы, словно двери, впускаем в мир, каждым своим неправедным словом и поступком. О законе сохранения энергии ты, я думаю, слыхал. Так вот, энергия зла в нашем мире никуда не девается, и когда ее накапливается слишком много, происходит взрыв – так случаются всевозможные войны, эпидемии, наводнения и прочее. Следовательно, каждый из нас ответственен за всякое несчастье в мире, ибо и сам внес в него свой маленький вклад. А значит, осуждать Всевышнего за эти несчастья нельзя, ведь он заранее объяснил, как нам следует поступать.

Юра. Когда же зло перестанет умножаться, Закария-хазрат? Даже если многие верные станут теми добрыми дверьми, через которые в мир будет приходить только добро, злых людей все-таки будет больше.

Имам. Верно, зло действительно умножается. Но так и должно быть: это мактуб, Джирджис, так предначертано. Приближается последнее время, время владычества зла на земле, и мы не в силах этого изменить. В хадисах сказано, что в конце времен на землю придут Иса и Махди, посланники Аллаха, которые помогут человечеству вернуться к праведности. Они затворят врата зла и наложат на них печать, которую уже никто не сможет снять. Но прежде до́лжно прийти Даджалю, погубителю мира. Это аль-Масих-аль-Каззаб – ложный мессия, который отвратит от Всевышнего многих людей. Есть предание, что первоначально Даджаль будет кротким богоязненным юношей, искренне любящим Аллаха. Но он так будет любить человечество, так скорбеть о его грехах и так желать ему спасения, что однажды решит, что он и есть Махди. И с этого времени начнется его отпадение от Аллаха.

Тут калитка вновь отворяется, и в сад входят Карим, Карам и Керим. Это те же Джамил, Джамал и Джалил, только переодетые. На них черные кудрявые бурки с широкими плечами и белые мохнатые папахи. Накладные пепельные с проседью бороды – гораздо длиннее их собственных – отстают от подбородков. По телу Юры в третий раз пробегает дрожь.

Пришедшие по очереди выступают вперед.

Карим. Изров!

Карам. Хошгельды!

Керим. Мид вахт хайир!

Карим (кланяясь). Ассаляму-алейкум, Закария-хазрат! У Амирова сына свадьба будем играть. Невеста большой, красивый, вот такой зеленый глаза! Надо женщин помогать, дрова туда-сюда носить, курица голова рубить, тарэлка за гостями мыть. Дай нам урус на час-другой!

Имам. Он теперь мюрид, помощник при мечети. Сами на кухне прислуживайте.

Карам. Э-э, обижаешь, Закария-хазрат! Мы старейшин, нам тарэлка никак нельзя мыть. Пускай урус моет! (Горестно.) Ты ему пиписка чуть-чуть отрезал, белый чалма надел, а он работать не хочет, капуста задарма ест!

Карим (качая головой). Ай-вай!

Но Керим шепчет что-то им обоим на ухо, и все трое, грозно оглядываясь, удаляются. Однако, покинув сад, троица никуда не уходит: слышно, как они что-то бурно обсуждают за калиткой, переходя с шепота на гневные гортанные восклицания.

Юра (стараясь не смотреть на калитку). Но что же делать, высокочтимый имам, чтобы зло не поселилось в наших душах? Если нельзя спасти мир, то как спасти по крайней мере самих себя?

Имам (смотрит на него с удивлением). Как что? Землю копать, Джирджис. Я вон там, в углу, айву хочу посадить, так мы сейчас с тобой и копнем. (Подмигивает ему.) Это каунчи, хороший сорт, сладкий. Хадисы говорят, если человек посадит дерево, то всякий плод, съеденный с него другим, зачтется посадившему как милостыня.

Калитка тем временем с лязгом распахивается, и во двор входят Мехмет, Махмуд и Максуд. Они снова облачены в камуфляжи, как в первом явлении, только Максуд забыл снять папаху. У Мехмета и Махмуда на плечах автоматы, у Максуда – противотанковый гранатомет. Мехмет, дрожа от гнева, выступает вперед.

Мехмет. Ты нехороший имам! Ты урус помогаешь. Мы будем другой имам выбирать, а тебя – пиф-паф, трах-тарарах!

Имам (хлопнув в ладоши). Кыш!

Все трое бесследно исчезают. Только в воздухе на мгновение повисает, а потом с мягким шорохом падает на землю белая мохнатая папаха.

Занавес медленно опускается.