После всех превратностей первой ночи, которую команда провела почти без сна, вторая прошла относительно спокойно. Исключением стало, разве что, новое появление бабки, столь же неожиданное, сколь и первое. В этот раз она явилась довольно поздно, в двенадцатом часу, когда все шестеро уже устраивались спать, и вновь, испуганно оглядев незнакомцев (ибо они явно оставались для нее незнакомцами), предложила им отведать «штей». Команда, хором ответив «здрасьте», снова вежливо отказалась.
Между тем археологи понемногу обживались на новом месте. Осваивая территорию, они всюду навели свой, привычный мужской беспорядок: разбросали вещи, развешали на просушку стираные тряпки, в сенях разместили часть инвентаря – запасные полотна и черенки от лопат, щетки и прочую, никогда не пригождавшуюся ерунду. Так стало намного уютнее. Табунщиков предложил, для полной гармонии, замуровать вход на бабкину половину платяным шкафом из комнаты, но Бобышев показал ему кулак, и тот живо отказался от этой идеи.
От стоящего в комнатах затхлого, сыроватого запаха помог избавиться Жеребилов, неистощимый кладезь деревенской премудрости. По возвращении с шурфов он натаскал дров из сарая, растопил печь, сорвал во дворе несколько веточек можжевельника и шалфея и с некоторой молитвой бросил их в огонь. Поначалу все протестовали, полагая, что в протопленном доме будет жарко спать, но потом принюхались и притихли. Через какой-нибудь час дом ожил и даже как будто омолодился изнутри, саманно-кирпичные стены задышали живым духовитым теплом. Уже к полуночи вся команда крепко спала. Всякий, кто проник бы во двор и подкрался бы к форточке, распахнутой для прохлады, услышал бы внутри шесть разноголосых посапываний и храпов. Вместе они составляли почти полную гамму: от самого низкого (Жеребилов) до самого высокого (Володя).
Во втором часу ночи входная дверь негромко стукнула, и на крыльцо, пошатываясь, вышел заспанный Юра. Вид у него был несколько зачумленный: волосы стояли торчком, в вытаращенных глазах еще дымились развалины какого-то жуткого сна. Из перекошенного рта вырывалось сдавленное мычание.
В последнее время Юре снились исключительно яркие кошмары. Были они, впрочем, не столько страшны, сколько замысловаты и до того пугающе правдоподобны, что могли поспорить с самой действительностью. Именно эта причудливость ночных грез, а кроме того, скрытый в них символический смысл, которого он не мог постичь, и приводили в смятение бывшего летчика, непривычного к столь сложным видениям и суеверно считавшего их предвестием душевного нездоровья. По утрам он часто выглядел озадаченным, ибо старался – всегда безуспешно – их припомнить. Увы, с пробуждением они почти мгновенно распадались. В памяти его запечатлевались только отдельные детали: высокие белые стены, облитые полуденным солнцем, заснеженная вершина вдалеке и какая-то смутная угроза, скрытая за толстой кованой калиткой в стене. Товарищи подшучивали над Юрой, намекая, что он напивается по ночам и что хмурый вид его – не что иное, как признак похмелья.
Стоящий под яблоней нужник утопал во мраке. Туда от дома тянулся провод – под козырьком туалета висел пластиковый абажур в виде ромашки, но лампочка перегорела, и, кажется, уже довольно давно. Юра поклацал выключателем, оценил степень темноты под яблоней и отошел к ближайшим кустам, ярко освещенным полной луной.
В саду переливчато журчали сверчки, шумно хлопала крыльями, перелетая с ветки на ветку, какая-то крупная ночная птица. В проходе, у ворот, поблескивал фарами дремлющий «Археобус». В темноте у него всегда было немного сытое, кошачье выражение.
Пристраиваясь к кусту, Юра опасливо оглянулся на дом. С некоторых пор, выходя по нужде, он сделался дьявольски осмотрителен. Так, он никогда не ходил отлить за компанию, как это в обычае у мужчин, а отлучаясь в посадку, заходил так глубоко, что прослыл стыдливым, как красна девица. Водились за Юрой и другие странности. Однажды Герман, закончив работу раньше других, бродил по окрестности и стал свидетелем загадочной сцены. Углубившись в лесок, близ которого были заложены шурфы, он увидел впереди, в просвете между деревьями, Юру, стоящего посреди освещенной солнцем прогалины. Быстро оглядевшись по сторонам (Герман находился в тени и Юрой замечен не был), водитель бухнулся на колени и склонился лицом к земле, будто желая получше рассмотреть в траве какой-то очень мелкий предмет или букашку. Затем выпрямился, пробежал ладонями по лицу и снова склонился, рассматривая что-то в пырейной гуще. Все это Юра проделывал очень поспешно, вприглядку, всякий раз как бы зачерпывая воду из невидимого источника и омывая ею лицо (ладони его при этом оставались сухими). Герман немало удивился тогда, но никому не сказал о том, что видел, да и сам не придал этой сцене большого значения. Ведь Юре и прежде случалось вести себя странно – например, выпив лишнего у костра. А после того, что шеф рассказал о его пленении на Кавказе, в причудах бывшего летчика и вовсе не было ничего удивительного.
Ночь была прохладная и ясная, в небе колюче посверкивали звезды. «Погода летная» – спуская штаны, довольно подумал Юра. По листьям жизнерадостно застучало.
Разглядывая звезды, Юра не заметил, как из дома за той же надобностью вышел Табунщиков. Сонно почесывая в паху, он проделал ту же манипуляцию с выключателем, вздохнул и также направился к кустам.
– Экая темень, – сказал он, пристраиваясь рядом. – Надо будет лампочку в сельмаге купить.
Юра, дела которого были в полном разгаре, вздрогнул от неожиданности. По лицу его пробежал испуг. Как бы уступая место, он попытался осторожно отвернуться, но было поздно: Табунщиков уже все увидел.
– Что это ты, Юрка? – спросил он изумленно. – Обрезанный, что ли?
– Не твое дело! – огрызнулся водитель, резко отворачивая струю.
– Уж ты не еврей ли, Юрок?
– Ну тебя к черту!
– То-то я давно примечаю: у тебя и глаза как будто навыкате…
Юра процедил сквозь зубы что-то невнятное. Яростно тряхнув мошной, он застегнул брюки и торопливо зашагал к дому.
– Да хоть бы и еврей, Юрок! – бросил Табунщиков примирительно. – Я к евреям по-доброму! Сам Маркс был еврей, ничего плохого тут нет…
Дверь хлопнула. Было слышно, как Юра чертыхнулся, споткнувшись в тамбуре о лопату.
«Так вот ты, Юрка, оказывается, с какой начинкой! – подумал Табунщиков. – Вот с какой червоточинкой! С Иеговой дружбу водишь!»
Первой его мыслью было завтра же все рассказать остальным, но потом что-то шевельнулось у него внутри (вероятно, совесть). Он подумал о том, что и так слишком часто третирует Юркá, и потом, если он сам не рассказывает…
«Ладно, пощадим тебя, Юрка, пощадим! – ухмыляясь, заключил про себя Табунщиков. – Пощадим тебя, иудей винтокрылый!»
Стряхнув последние капли, он завязал кальсоны и, плотоядно хехекая, возвратился в дом.