Космодром, затерянный посреди пустынной казахской равнины. Жаркий безветренный полдень. «Археобус» – в этом сне он исполняет роль космического корабля – стоит на стартовом столе, окруженный мерцающими на солнце стальными фермами и кабель-мачтами. Площадка затянута облаком испаряющегося азота. Вокруг площадки пески, бледно-желтый такыр, редкие чахлые кустарники.

Облаченный в скафандры экипаж занял свои места на борту. Капитан корабля – Табунщиков Александр Александрович. Штурман – Бортников Юрий Михайлович. Первый пилот – Жеребилов Василий Тарасович. Володе досталась роль второго пилота, Герману – юнги. Бобышев по неизвестным причинам отсутствует. Все охвачены предстартовым волнением. Приборная панель мерцает разноцветными огоньками, по кабине, нагнетаемый кондиционером, гуляет стерильный космический холодок. Руководит запуском конторский завхоз Пастернак, чей хрипловатый голос слышится в наушниках скафандров.

Пастернак. Ключ на старт!

Оператор (гнусавым голосом). Есть ключ на старт!

Пастернак. Протяжка-один!

Оператор. Запись пошла, Сергей Николаевич.

Пастернак. Как самочувствие, ребята?

Табунщиков. Нормально, Николаич. Печень только слегка покалывает после вчерашнего, а так сойдет, скрыпим потихоньку.

Пастернак. Продувка! Ключ на дренаж!

Оператор. Есть ключ на дренаж!

Двигатель «Археобуса» начинает мощно гудеть, набирая тягу. В кабине загорается красная лампочка.

Табунщиков (подозрительно). Второй пилот, что это у вас за стуки в шлемофоне?

Жеребилов. Это у него зубы стучат. Кондиционер бы убавить, зябко.

Табунщиков. Знаю я, какой это кондиционер! Ну-ка, отставить панику, Володька!

Гул нарастает, «Археобус» дрожит, готовясь к отрыву от стартового стола. Из-под колес вырываются дым и всполохи пламени.

Пастернак. Десять! Девять! Восемь! Семь!.. (Внезапно дрогнувшим голосом.) Давайте, ребятушки! Не посрамите там землю русскую! (Слышатся всхлипы, трубное сморкание в платок.)

Табунщиков. Поехали!

Извергнув сноп синеватого пламени, «Археобус» возносится ввысь. Сквозь задние, плохо отмытые оконца виднеются квадратик космодрома, протравленные в полях ниточки грунтовых дорог, казахские городишки Жосалы, Казалы, Тюратам. На крыше деревенского дома сидит молодой пастух Жангельды и лузгает семечки, поглядывая хитрым азиатским глазом на взлетающую ракету. По склонам холмов текут бесконечные бараньи стада, луноликая Гюльназ несет комбайнеру-отцу накрытую полотенцем крынку прохладного кумыса. В траве желтеет банка из-под кильки в томатном соусе, произведенная, судя по оттиску, в 1984 году.

Пастернак (голос чуть слышен и потрескивает в микрофоне). Сброс головного обтекателя!

Табунщиков. Есть сброс, Николаич!

Головной обтекатель слетает с корпуса, открывая передний и боковые иллюминаторы.

Табунщиков. Летим, братцы, летим! (Восторженно.) Выпустить закрылки, Юрок!

Юра (косится на него). А у нас есть закрылки?

Табунщиков (сварливо). А что у нас есть? Ты вообще штурман или где?

Володя (глядя в иллюминатор). Смотрите, вон Франция! Да нет же, вон там, под правым колесом! Я там жил, целых два года.

Все, прильнув к оконцам, смотрят на удаляющуюся Землю. Видны очертания материков, реки и горные хребты, кобальтово-синие океаны с голубыми прожилками подводных течений.

Табунщиков (увидев Северную Америку). Вот оно, логово-то вражиное. Эх, пульнуть бы в них чем-нибудь! Дай-ка отвертку, Володя…

Володя хватает ящик с инструментами и прижимает к себе.

Жеребилов. Я тебе пульну, нехристь! Убьешь кого-нибудь.

Табунщиков. Там хороших людей нет!

Герман. Не надо, дядя Саша! А вдруг вы попадете в последнего американского коммуниста?

Табунщиков. Ладно, будь по-вашему. Пущай живут пока.

Пастернак. Сброс первой ступени!

Табунщиков (рассеянно). Что? А, Юрок, дерни там, чего требуется…

Небесный свод темнеет, над «Археобусом» зачарованно, как в сказке, помигивают звезды. Внезапно корпус корабля сотрясает удар. Что-то ломается и трещит, все приборы гаснут, в кабине наступает полная темнота. Члены экипажа с криками валятся друг на друга.

Табунщиков. Хана, ребята! Кажись, на спутник американский натолкнулись!

Двигатель глохнет, машина застывает в безвоздушном пространстве, с задранными кверху передними колесами. Однако, вглядевшись в окна, все понимают, что пространство это вовсе не безвоздушное. Пробив фанерные небеса, «Археобус» попал в обширный сумрачный зал, напоминающий большую подсобку или закулисное помещение в театре. В двух шагах от дыры, пробитой фургоном, замер человек в костюме ангела, с потрепанными плюшевыми крыльями и проволочным нимбом над головой. Рука его покоится на рычаге большой электрической лампы, вроде прожектора, которую он, очевидно, настраивал за мгновение до удара. Лампа укреплена на массивной раме и направлена вниз, в круглое отверстие, прорезанное в полу (сквозь отверстие виднеется голубоватое свечение Земли). Чуть поодаль стоит письменный стол с горящей керосиновой лампой и кипой исписанных бумаг. За столом, ссутулившись, сидит древнегреческий философ Платон. Это довольно грузный мужчина лет шестидесяти, без бороды, но с узнаваемой лысиной в половину черепа. Одет он по-домашнему – на нем красная фланелевая рубашка в белую клетку, старая и засаленная, и черные суконные брюки на подтяжках. Перед ним дымится большая тарелка с борщом. Принюхавшись, Табунщиков понимает: это правильный борщ, на свиных ребрышках и кислой капусте, с доброй ложкой жирной домашней сметаны. Такой борщ могла приготовить только его теща, несравненная Настасья Федоровна. Дух его, мясной и горячий, тревожит сердце Табунщикова, чудесным образом проникая сквозь задраенные окна «Археобуса». Что-то подсказывает капитану: весь полет был предпринят специально для этого борща.

Платон (вздрогнув от удара). Твою мать! Еще одни!

Уронив ложку в борщ, хватается за телефон, черный, дисковый, настолько древний, что тот почти разваливается у него в руках (трубка кое-как скреплена медной проволокой). Похожий телефон был во сне у Володи.

Платон. Алло! Алло! Это Широков, сороковой квадрат! У нас авария! Да! Принесло тут очередных! Доску несите! Десятку, да! Фанеру еще, листов эдак шесть, и бумаги синей! Синей нет? Черную давай, какая есть! Всё!

Швыряет трубку, но тут же, вспомнив, что она хрупкая, поднимает и, закусив губу, осторожно кладет на место. Археологи меж тем выходят из фургона и ошарашенно разбредаются по залу. Ангел, и без того ошеломленный ударом, при их появлении пятится и, струхнув, убегает за кулисы. По периметру помещение огорожено тяжелыми бархатными завесами вишневого цвета. В разных местах зала над круглыми отверстиями в полу подвешены лампы, подобные той, которую настраивал ангел.

Табунщиков (косясь на борщ). Скажи-ка, любезный, а что это за место?

Платон. Сам видишь, небеса!

Жеребилов (озираясь). Посмертные?

Платон. Зачем посмертные? Обыкновенные. Тутошние. Они первые, они же и последние. Единственные и неповторимые.

Не желая показаться негостеприимным, Платон нехотя выбирается из-за стола. Обут он в тряпичные тапочки на босу ногу, купленные на вьетнамском рынке. Тапочки дырявы и едва держатся на его ногах.

Табунщиков. Постой-ка. А как же полеты в космос? А спутники?

Платон. Да не было никаких полетов! Вернее, были, да только в самом начале, в шестидесятые еще. Хлопот нам тогда доставили! Фанеры, фанеры одной сколько ушло! Разве можно так, а? Я вас спрашиваю? Конструкция хрупкая, еще с Древней Греции стоит, а вы тут… разлетались.

Табунщиков (недоверчиво). Это что же, нам по телевизору брехню, выходит, показывают?

Платон. Спрашиваешь! Остальные полеты – надувательство, конечно. Инсценировка. Они как увидели, что дело нечисто, затею эту с космосом живехонько свернули. Ракеты ведь пропадают, а назад – ни слуху ни духу! Да простому обывателю этого не объяснишь, вот и тянут комедию который год. Из престижа. А космонавты все целы, работают у нас на разных должностях. Ангел-то, ангел-то – видел? Это Алан Шепард, американский астронавт.

Табунщиков. А Юрка Гагарин?

Платон. И Юрка здесь. Большой начальник теперь! Двадцать четвертый квадрат, над Америкой. Уж он им кукиш-то показывает! И Валька Терешкова. У нее семнадцатый, Индонезия. Ох и вредная баба!

Тем временем остальные подходят к портьерам, отделяющим зал от соседних помещений.

Юра (заглядывая за первую портьеру). Девки! Девки голые купаются! Гречанки! Пойду, поближе подберусь.

Сладострастно хихикая, скрывается за портьерой. Заинтригованный Герман заглядывает туда же.

Герман (остальным, смущенно). Я только на одну минуту! Спросить кое-что. (Скрывается.)

Жеребилов (заглядывая за вторую портьеру). Тоня, доченька! Живая! Господи, живая! Подожди, я иду!

Рванув портьеру, скрывается за ней. В темноте на мгновение вспыхивает яркий свет.

Володя (заглядывая за третью портьеру). Это ты, Белая Тара! Я иду к тебе, о воплощенная женственность! (Бормоча мантру, скрывается.)

Табунщиков (рассеянно провожая их глазами). Но погоди же! А звезды? А космическое пространство?

Платон. Да вот они, твои звезды. (Подходит к ближайшей лампе.) Это, например, Тау Кита. А вон та, побольше – Альфа. Которые с затворами, те мигают, а которые без затворов, те, значит, так. (Повернув рукоятку на лампе, показывает, как мигает «звезда».) С виду прибор, конечно, простой, да не совсем. (Доверительно понизив голос.) Я тут систему световой сигнализации придумал, вроде азбуки Морзе, но похитрее. Чтобы посредством звездного света внушить человечеству идеи добра, но только так, чтобы там, внизу, никто не догадался, что это мы им подмигиваем. И чтобы учить эту азбуку никому не пришлось, чтобы она в самую душу человеческую проникала! Чего они даром светят, правда же? А так и польза от этих огонечков, и нам занятие. Совет мою идею одобрил, даже Юрий Алексеич проголосовал. Первая фраза была такая: «Старый друг лучше новых двух». Каково, а? (С гордостью косится на Табунщикова, оценивая эффект.) И просто, и поэтично, и за душу хватает. Потом еще были такие слова: «С миру по нитке – бедному рубашка». Долго я над ними думал, сам понимаешь – тут на каждом слове большая ответственность. Нужно, чтобы и современно, и доходчиво, и про социальное значение не забыть. Да вон у меня на столе целая папка с заметками…

Табунщиков. И как, помогает?

Очевидно, эти слова больно задевают Платона. Мечтательная улыбка сползает с его лица. Некоторое время он молчит, угрюмо уставившись в пол.

Платон (с сердцем). Не смотрят! Ей-богу, ни одним глазком! Лень им голову поднять, негодникам! Ну что стоит на пять минуточек выйти вечерком и на звезды полюбоваться? Так нет же, по кинотеатрам расхаживают! По дискотекам! Сказано ведь в Писании, что в конце времен звезды спадут с неба, вот они и спали – не нужны больше никому. Я подумываю усилить свечение, может, хоть так подействует? Вот только за технику опасаюсь. Лампы старые, эдисоновские, могут и не выдержать еще. А на складе таких почти не осталось.

В эту минуту занавесь за его спиной с легким шорохом поднимается, и на сцену выходит невысокая, чуть полноватая женщина в переднике, лет пятидесяти пяти. Передник, красный в белый горошек, слегка присыпан мукой, но в остальном вид ее опрятен и сановит: седые волосы завиты в мелкие букольки, ногти пунцовеют свежим лаком, в ушах сверкают крупные золотые серьги, на платье, сером с черными рукавами-буф – ни пылинки, ни пятнышка. Это теща Табунщикова, Настасья Федоровна, королева запеканок и кулебяк. Узнав ее, он с радостью делает шаг навстречу, но теща его даже не замечает.

Настасья Федоровна. Пойдем, Платошенька, я тебе свеженького приготовила! (Глянув на борщ, с укоризною.) Что же ты, родной, вчерашнее-то ешь? Разве можно с твоим желудком?

Платон (умягчившись лицом). Да вот, Настасья Федоровна, всё в трудах, и присесть толком не дают…

Табунщикова прошибает холодный пот. Он понимает, что в здешней реальности Настасья Федоровна не его, а платонова теща.

Настасья Федоровна (уводит Платона под руку). Пойдем, пойдем, я тебе курничек испекла!

Платон. Курничек я люблю! А вот желательно еще гарнирцу вашего, как его, запамятовал…

Настасья Федоровна. Каши гурьевской? Сварю, голубчик, непременно сварю, как раз к ужину поспеет…

Табунщиков. А как же я? А мне что делать?

Настасья Федоровна (строго оглянувшись на него). А вам, Александр Саныч, землю копать. Землю!

Платон с Настасьей Федоровной, любезничая, скрываются за портьерой. Табунщиков, оставшись в одиночестве, подходит к пробоине в полу и озадаченно смотрит вниз.

Табунщиков. И как теперь до нее добраться…

Из пробоины льется голубое свечение, озаряющее его лицо.

Занавес медленно опускается.