События – не всякие вообще, а те, которые мы привыкли считать значительными – подчиняются любопытному физическому закону, до сей поры никем по-настоящему не описанному. Возможно, кто-то найдет более удачное определение, но мы назовем его Законом Переменной Плотности Происходящего (не путать с другой известной аббревиатурой). Действие этого закона каждый может наблюдать – и время от времени наблюдает – в своей собственной жизни. Так, бывают периоды, когда по целым неделям, а то и месяцам с нами не происходит ничего особенного, и мы привыкаем к рутинности бытия и втайне жалуемся на забывшего нас Демиурга. Но потом случается нечто – словно сносит вдруг под напором событий какую-то хрупкую плотину – и на нас начинают сыпаться большие и малые потрясения: неожиданные встречи, круто меняющие нашу судьбу, внезапные, ничем дотоле не предвещаемые карьерные успехи (или, напротив, столь же внезапные неудачи), ссоры, предательства, измены, потертые стодолларовые купюры, найденные в старых пиджаках, и прочие знаки высочайшего внимания к нашей персоне. Все это неопровержимо указывает на сотворенность мироздания, ведь если бы жизнь подчинялась сухому закону причинности, то и события происходили бы с правильной, навевающей скуку периодичностью.
Именно так случилось с археологами. Стоило им выбраться из мятежного села, как с ними произошло еще одно неприятное событие, не такое значительное, как похищение «Археобуса», но зато существенно повлиявшее на дальнейший ход экспедиции.
На вторые сутки после вызволения из плена «Археобус», весь осыпанный сосновыми иглами, стоял на краю небольшого леса, в двадцати километрах к северу от Покровского. Был десятый час утра, вдали успокоительно шумела трасса на Москву. После завтрака археологи свернули лагерь (его, за неудобством места, было решено перенести) и собирались выезжать на шурфы, однако вынуждены были задержаться. Причиной тому был необычайно густой туман. Приволакивать округу начало еще на рассвете, но если поначалу бледная кисея, затянувшая окрестные поля, не казалась помехой, то после сборов видимость упала почти до нуля. Уже погрузившись в машину, мужики посовещались и решили подождать, пока прояснится.
Все молчали, угревшись в волнах душноватого тепла, исходившего от печки. Герман и Юра клевали носом. Жеребилов, которого с ночи немного знобило, оделся в теплый армейский бушлат и сидел, нахохлившись, подняв до ушей воротник из черного искусственного меха. Володя читал про себя мантру «Молчание» (действию которой приписывал молчание остальных). Бобышев, раскрыв блокнот, набрасывал черновик будущего отчета. Однако глуше всех и вместе с тем умышленнее всех молчал Табунщиков. Он был жестоко обижен на товарищей. Несмотря на все его просьбы и увещания, перешедшие под конец в униженные мольбы, несмотря на приписанное им себе спасение «Археобуса», щенка у него все-таки отняли. Бобышев ненадолго выключил добряка и довольно жестко поставил его перед фактом. Остальные молча согласились с его решением; никто не говорил этого вслух, но все, включая сострадательного Володю, считали, что этот щенок приносит несчастье. В ближайшей деревне, Сазоновке, с ним окончательно расстались. Табунщиков, отпуская щенка, причитал и всхлипывал, как старуха. Случайная свидетельница этой сцены, толстая баба в халате, с громадной щекой, раздутой флюсом, возившаяся в огороде, увидев такое прощание, расплакалась и взяла «щенулю» себе, торжественно пообещав заботиться о нем до самой смерти. Табунщиков, пятясь к «Археобусу», благодарил ее земными поклонами.
Туман начал понемногу рассеиваться, как вдруг что-то громко ударилось в стенку фургона. Спящие мгновенно проснулись. Удар пришелся откуда-то сбоку и, кроме того, был слишком силен для упавшей ветки или сосновой шишки.
– Что это, град? – сонно промычал Юра.
Все завертели головами, отыскивая причину звука, но в пелене отступающего тумана были видны только очертания кустов и отдельные стволы ближайших деревьев. Тут что-то порскнуло сквозь ветки и ударилось в стенку уже с другой стороны. Цок! Бац! – застучало по кузову, слева, справа, со всех сторон.
– Камни! – крикнул Бобышев и толкнул водителя. – Юра, двигай!
Тот испугался, выжал сцепление и дернул рычаг. Но оттого, вероятно, что он сделал все так поспешно, «Археобус», едва рванувшись с места, заглох. Выпучив глаза от волнения, Юра снова повернул ключ в замке, но не тут-то было. Чах-чах-чах-чах – раздумчиво заговорил мотор, словно подзабыв нужную последовательность действий. Дескать, как вы там говорите? Катушка? Стартёр? Ага, сейчас поищем…
Камни между тем продолжали звонко ударяться в стенки фургона. Изредка налетчики промахивались, и камни с легким шорохом пролетали сквозь ветки, низко нависавшие над «буханкой». Самих нападающих не было видно, только раза два за деревьями мелькнули неясные человеческие силуэты.
Чах-чах-чах – припоминал мотор, отзываясь на судорожные усилия Юры. Сейчас, сейчас, не торопитесь. Сами понимаете, старость…
В салоне началась паника. Герман, распихивая матрасы, бросался то к одному оконцу, то к другому, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, Жеребилов матерился, Володя бормотал «Господи, что же это? Господи…». Спокойным, как ни странно, оставался только Табунщиков.
– Булыжник – лучшее оружие пролетариата. В. И. Ленин, – мрачно процитировал он.
Команде еще повезло, что «Археобус» был военной машиной: стекла у него были исключительно крепкие. Однако, несмотря на это, после очередного попадания лобовое стекло цокнуло, и справа по нему пробежала тонкая лучистая трещина.
– Может, машину толкнуть? – неожиданно предложил Володя.
– Ты им лучше на гитаре сыграй! – огрызнулся Табунщиков. – Юра, души!
– Выходить надо, – сказал Жеребилов и потянулся к лопате.
В эту минуту «Археобус» чихнул, прокашлялся и взревел мотором. Яростно выкручивая руль – то ли объезжая кусты, то ли распугивая нападающих, – Юра бросил машину в туман, по направлению к дороге. Герману, который до последнего вглядывался в оконце, показалось, что в дымке он увидел знакомое лицо. За деревом как будто мелькнула горбоносая физиономия цыганенка – того самого, что сказал тогда на хуторе Табунщикову: «Ты ошибся, дядя, здесь таких нэт». В отдалении, за кустами, стояла красная, тоже знакомая по Зундову «девятка». Впрочем, он не был ни в чем уверен: так быстро все пронеслось в неразберихе бегства.
Выскочив на дорогу (в тумане они чудом не свалились в овраг), Юра минут десять ехал на полной скорости, отрываясь от возможной погони. Лишь выбравшись из тумана и убедившись, что дорога за ними чиста, он слегка сбавил обороты. Из-за тучки вышло и прыснуло солнышко, осветив грифельные пашни и ярко-зеленые гребенчатые холмы. Один за другим промелькнули старая бетонная остановка, облицованная пестрой мозаикой с фигурами счастливых колхозников, затейливый щит с рекламой птицефермы (на щите сидела фанерная курица, протягивающая путникам фанерное же яйцо) и синий указатель на Турск (137 км). Выпустив первый пар – автоматную очередь из междометий, взаимных упреков и просто яростной матерщины, – все угрюмо сопели, глядя подслеповатыми глазами на ярко освещенную дорогу. В этой-то грозовой тишине, еще прошитой разрядами электричества, раздался очень спокойный и оттого внушительный голос Табунщикова:
– Ты, конечно, как хочешь, Андрей Алексеич. Ищи нам гостиницу али дом. А только я больше в поле ночевать не буду.
Бобышев молчал, уставившись на дорогу. Он понимал: Табунщиков выражает общее мнение.
А днем ранее археологи, едва пришедшие в себя после событий в Покровском, стали свидетелями конца мятежной республики. Произошло это утром, по дороге к тому самому лесу, где они подверглись нападению неизвестных.
С наступлением рассвета похолодало, и окна в машине были закрыты, у всех, кроме Бобышева, который курил, задумчиво озирая окутанные паром поля. В пути он вдруг насторожился, припал ухом к опущенному окошку и опустил его до отказа. Потом тронул Юру за плечо и показал ему направо.
– Сверни на эту грунтовку, – сказал он, не вынимая уха из окна.
– Ты чего? – покосился Юра. – Это ж на Покровское.
– Не совсем. Она в сторону забирает. Сверни.
Тот, матюгнувшись, повиновался. «Археобус», пыля и петляя, затрясся на каменистой грунтовке. Чем ближе они подъезжали к Покровскому, тем внятнее становились звуки, которые так заинтересовали слухатого шефа. Стрельба. Поначалу грохот ее различался смутно, как стук дождевых капель по клеенке, потом заметно отчетливее – как лопанье подушечек пузырчатой упаковки. Проехав немного, Юра по указанию Бобышева остановился, и все высыпали наружу. Несмотря на свое брюшко, шеф быстро затопал к видневшемуся впереди холму с шеренгой высоких вязов на гребне. Команда, едва поспевая, припустила за ним.
Поднявшись на холм, они продрались сквозь заросли и вышли на узкую естественную террасу, с которой открывался вид на долину Сечи. Внизу, недалеко от подножия холма, лежало Покровское. В воздухе висела легкая взвесь, но ближайшая окраина села, где гремели выстрелы, была хорошо видна. Справа, по основной дороге, в Покровское входила группа из трех БМП, под прикрытием которых двигалась пехота. Расползаясь в стороны – головная машина осталась на дороге, две другие заходили с поля, – они вели огонь по укрепленным точкам покровцев (пехота, выглядывая из-за брони, вяло постреливала из автоматов). Им отвечали из окон и с крыш ближайших домов, а также с блокпоста, наспех оборудованного у въезда. Очевидно, еще одна штурмовая группа входила в село с противоположной стороны – оттуда тоже доносились приглушенные звуки стрельбы.
– Допрыгались, – сказал Бобышев, окинув картину опытным военным оком.
В кино такие сцены обычно разворачиваются стремительно, но тут все происходило неспешно и почти миролюбиво. Тах-тах-тах! – тарарахали покровцы. Бух-бух-бух! – бабахали БМП. Никто не падал, никто не бросался вперед с воинственным кличем. А меж тем на улицах села наверняка бушевало смятение, кто-то тащил снарядные ящики, держась на бегу за похмельную голову, кто-то взбирался на крышу, наспех распихивая обоймы по карманам брюк. Увы, с вершины холма всего этого не было видно. «Иосиф Сталин», вероятно, пока не принимал участия в сражении или держал оборону на другой окраине села.
Сцена несколько оживилась, когда в небе послышался стрекот вертолета. Поначалу он шумел незримо, так что все извертелись головами, отыскивая его в небе, а потом вдруг выпал из облаков и закружил над селом, резко снижаясь, как бы заходя на атаку, и снова набирая высоту. Расцветка у него была боевая, пятнистая, хищная остроносая морда напоминала голову крокодила. На крыльях его было подвешено вооружение, однако, снижаясь для атаки, он пока не открывал огонь: видимо, экипаж щадил гражданских и летал над мятежниками только для устрашения.
Появление вертолета произвело в Юре замечательную перемену. Он отстранил Бобышева и Володю, шагнул вперед и уставился в небо немигающим взором.
– Это ж Ка пятьдесят второй! «Аллигатор»! – воскликнул он с восторгом и страданием в голосе. – Я на таком летал!
Восхищение Юры было почти мистического свойства. Глаза его, и без того навыкате, совсем вылезли из орбит, рот приоткрылся, как у рыбы, выброшенной на берег, короткие волосы ощетинились. Забыв себя, он подошел к самому краю террасы, встал на цыпочки и потянулся ввысь. Казалось, сейчас он замашет руками, как птица, и вознесется в небо вслед за «Аллигатором», а потом улетит вместе с ним на юг, в тот вольный и счастливый край, где водятся только винтокрылые машины и их верные отставные пилоты. Ощущение это – что он вот-вот оторвется от земли – было настолько явственным, что Табунщиков слегка придержал водителя за куртку и успокоительно прошептал:
– Тихо, тихо, Ремедиос Прекрасная. Не улетай пока. Ты нам еще пригодишься.