1

Был уже седьмой час вечера, когда археологи, бредя по дороге на Турск, подошли к третьей по счету остановке. На первых двух они тщетно прождали по целому часу, что неудивительно – рейсовые автобусы перестали ходить в охваченный мятежом район. Изредка мимо проносились машины, но попытки остановить их заканчивались одинаково: увидев бородатых мужчин в камуфляже, водители на полную выжимали газ. Все шли, погаснув лицом. Даже Бобышев, всегда невозмутимый, и тот был подавлен и молчалив. Майка его, натянутая на брюшке, была мокрой от пота. За время перехода из Покровского он потерял, наверно, килограмма три.

– Черт! – сказал он, достав из кармана мобильник. – Еще и телефон сел.

– Володя, давайте сумку понесу, – предложил Герман. – Моя совсем легкая.

– Спасибо, Гера, мне не тяжело.

– Это всё ты виноват! – кипятился Юра. – С щенком со своим!

В дороге он продолжал нападать на Табунщикова, но уже больше по инерции, растеряв энергию злости еще в Покровском. Табунщиков, обычно с радостью принимавший склоку, безропотно выслушивал обвинения.

– Успокойся, Юра, никто не виноват, – осадил его шеф. – Кто знал, что здесь такая история? Если уж на то пошло, это я решил заехать в Покровское.

На третьей остановке они просидели еще около часа. На этот раз не было даже попуток – лишь однажды мимо них с ревом пронеслась, пьяно вихляя на пустой дороге, нелепая ярко-оранжевая «копейка». Окрестности приволакивало мглою. Перед командой во всей красе замаячила перспектива ночевки под открытым небом.

Посовещавшись, мужики переместилась в посадку, где вскоре затрещал собранный общими усилиями костерок. Кое-как расселись вокруг, одни – на сумках с вещами, другие – на шатком стволе поваленной ветром акации. У Юры в вещах отыскалась пачка сосисок (покидая «Археобус», он машинально запихнул ее в сумку), которые были немедленно нанизаны на палочки и сунуты в огонь. Еще через полчаса окончательно стемнело. По уставшим лицам сидящих бежал оранжевый беспокойный свет.

– Может, нам из Конторы новый уазик пришлют? – промямлил Юра, осторожно кусая обугленную сосиску.

– Не пришлют нам ничего, – Бобышев уныло повел головой. – Ты что, Володина не знаешь? Да и потом, все на выездах сейчас, как и мы. Трофимов с ребятами на Кавказе. Бескудников где-то под Пряжском… Нет, не пришлют.

Помолчали. Табунщиков посмотрел на сосиски, вспомнил хорошенькую продавщицу с покровского рынка, и новая волна возмущения поднялась у него в душе.

– Так дело не пойдет! – сказал он, хорохорясь. – Я на эти деньги рассчитывал! А мы едва половину работы сделали. Кроме того, знаю я твою Контору: они как услышат, что мы «Археобус» прошляпили, совсем нас без зарплаты оставят. И тебя, Андрей Алексеич, по головке не погладят.

– Не погладят, – согласился Бобышев.

– Что же делать? – грустно спросил Володя.

Сосиска соскочила у него с палочки, и он с сожалением смотрел на ее сморщенное тельце, дымившееся в траве.

– Что-что! – каркнул Табунщиков. – Уазик возвращать!

– Как ты его вернешь? – двинул плечами Бобышев.

– Как потерял, так и верну! Его видел, куда загнали? В гараж возле площади. А замок там висячий, я приметил. Ночью потихоньку в поселок зайдем, замок спилим али собьем и «Археобус» наружу выведем. Ключи они наверняка в зажигании оставили, некогда им с этим возиться. Везде подготовка, суета, где тут за всем углядеть! Машину отняли, а для чего – сами не знают.

– А танк? А автоматы? С палками на них предлагаешь идти? Они ведь у гаража могут и караул выставить.

– Какой караул, Андрей Алексеич? – поморщился Табунщиков. – Что ты, не знаешь этих людей? Они всю ночь водку жрать будут, отмечать свою революцию. Они как местную власть свергли, так до сих пор и отмечают. Не видел, что ли, их лица? Не будет там никакого караула. Кроме того, куражатся они. Блефуют. Нет у них никакой революции! Цену себе набивают, чтобы денег с Турска слупить. Аль еще поблажку какую. Время сейчас такое – каждая бабка может тебе революцию сварганить, заместо борща. Так что не станут они стрелять, побоятся! Комедия это все одна.

– Ну, спьяну могут, не зарекайся…

– Сашка прав, – нарушил вдруг молчание Жеребилов. – Машину нужно возвращать. Зря мы, что ли, целый месяц по степи таскались? Мне семью нужно кормить. Да и остальным тоже.

– Дело говоришь, Василий Тарасович! – обрадовался Табунщиков. – Если все согласны, мне нужен второй доброволец.

– Саныч, почему ты? – удивился Бобышев.

– Зря я, что ли, здесь разглагольствую, – криво усмехнулся тот.

– Хорошо! Тогда я пойду.

– Я могу с вами, – поднял руку Герман.

– Эк ведь вас, героев-то, много, – ощерился Табунщиков. – Да вы не спешите. Ты, Андрюша, машину-то водишь?

Бобышев на секунду задумался и расплылся в глуповатой улыбке.

– Нет.

– Вот и я о том же. Да и, прости, жирноват ты стал, с таким животом не убегаешься. Ты, Гера, посиди вообще. Еще младенцев мы не губили. У тебя, Володька, не спрашиваю.

Юра, который все это время сидел, опустив глаза, вдруг медленно и торжественно поднял голову.

– Я боевой офицер. У меня два боевых ордена. Три! Кроме того – моя машина! – сорвался он друг на фальцет. – Мне идти!

– Погоди, Юрка, – махнул на него Жеребилов. – Не с твоей хромотой от покровских по улицам бегать. У моего тестя «буханка». Мы с ним на дачу круглый год посменно мотаемся, то за яблоками, то за картошкой. Я пойду. Только вместо тебя, Сашка, я бы кого-нибудь другого взял.

– Это почему еще?

– Боюсь, языком за плетень зацепишь. Длинноват.

Володя, прыснув, не удержался на деревце и с треском повалился в кусты.

2

Во втором часу ночи, немного подремав перед выходом, Табунщиков и Жеребилов отправились в стан врага. В Покровское они вошли той же окольной дорогой, через поля, которой въехали в село минувшим утром. Блокпоста на этой дороге по-прежнему не было.

Во все время своего утомительного перехода приятели постоянно бранились. В поле Табунщиков подобрал здоровенный булыжник – для сбивания замка, но уже через пятнадцать минут захныкал, объявив, что эта хреновина оттягивает ему руки.

– Эх, Сашка, Сашка… – покачав головой, сказал Жеребилов и отнял у него булыжник. В его богатырской руке тот казался безобидным камушком.

Когда они, наконец, достигли окраины села, Жеребилов вдруг подобрался, притих и пошел вперед уже не прежней размашистой, но крадущейся походкой, без всякой, впрочем, видимой на то причины. Первые улочки, по-деревенски тесные и кривые, были глухи и мертвенно-безлюдны, в слабо освещенных луною проулках стояла бездыханная летняя мгла. Тем не менее Жеребилов вел себя как заправский диверсант. На каждом перекрестке он останавливался и осторожно выглядывал за угол, проверяя, нет ли там кого-нибудь в форме. Затем пересекал открытое место вороватой, спотыкающейся побежкой и снова крадучись двигался вдоль забора. Со стороны это выглядело странно и даже нелепо, однако Табунщиков, в первые минуты сильно оробевший, не посмел возражать и тоже старательно крался и перебегал.

На очередной развилке Жеребилов недовольно оглянулся.

– Не скрипи, – прошептал он, перекладывая в руке булыжник.

– Ничего я не скриплю, – невольно поддаваясь его тону, Табунщиков тоже перешел на шепот.

Все было тихо, только во дворах вяло погавкивали собаки. На следующем углу перепалка повторилась.

– Ну чего ты скрипишь?

– Если ты на что намекаешь, Васька, – заметил Табунщиков, – так знай: твои ботинки тоже скрипят. И не только скрипят, но и припахивают.

– Ну и пошел к черту! – посулил Жеребилов и увереннее зашагал вперед.

Вопреки ожиданию Табунщикова, который уверял на совете, что покровцы из соображения маскировки выключат фонари и к мастерской можно будет подойти незаметно, центральные улицы были ярко освещены. Вообще, несмотря на военные приготовления, ночное Покровское, по-видимому, ничем особо не отличалось от того, каким оно бывало в это время суток до мятежа. Горели не только фонари, но и вывески пивных и круглосуточных магазинов, горели светофоры и даже подсветка некоторых зданий. Кроме того, на улицах хватало народу, что также не способствовало успеху операции. На каждом шагу археологам попадались пьяные станичники, группами и поодиночке, а из дверей одной забегаловки прямо перед ними выскочили две хихикающие полуголые девицы, за которыми тотчас посыпался целый табун не вяжущих лыка кавалеров. Очевидно, праздник по поводу взятия местной Бастилии активно продолжался. Никто не обращал на археологов внимания, но на подходе к площади они приметили группу вооруженных камуфляжников, вид которых заставил обоих струхнуть. Те шли им навстречу трезвой уверенной походкой и сворачивать явно не собирались. Табунщиков плечом ощутил, как Жеребилов напрягся и сделал резкое движение к переулку.

– Тихо, Васька! – сказал он сквозь зубы. – Погубишь… Иди спокойно.

Состроив пьяную физиономию, он покачнулся и запел, нелепо размахивая рукой:

– Вот кто-то с горочки спустился… Наверно, милая идет! – куражась, он пихнул Жеребилова в плечо. – Подпевай, Васёк, че примолк?

– На ней красивый сарафанчик… – нехотя подтянул тот смущенным басом и грозно шепнул Табунщикову на ухо: – Убью.

Камуфляжники равнодушно протопали мимо, но через секунду кто-то из них со смешком окликнул Жеребилова:

– Тебе зачем булыжник, земеля?

– А он тещу убивать идет! – крикнул Табунщиков. – Стер-рву!

Раздался хохот.

– Тогда булыжником не управишься! На лучше ружье, не жалко!

Старясь не торопиться (и все-таки прибавляя шагу вопреки желанию), приятели свернули на соседнюю улицу. Однако и здесь им пришлось немного сбавить ход. Оглушительно тарахтя двигателем, мимо них проехал «Иосиф Сталин», гордость и надежда Покровской Республики. Танк был густо облеплен станичниками. Передавая по кругу спиртное, они смеялись и нестройно распевали песни. На башне сидели трое подростков лет по двенадцати, а на корме – седоусый дедуля в папахе и с древней берданкою в руках, оттесненный к самому краю ватагой более молодых земляков. Все это мало походило на боевое дежурство.

– Здоров, ребята! – окликнул их Табунщиков. – Дай прокатиться!

– Неча! Вишь, места нет! – раздались голоса. – Разве на пушку!

Пробрав их тела, как и все вокруг, чуть заметною дрожью, танк торжественно поплыл дальше. Дедуля на корме с подозрением проводил приятелей глазами.

По счастью, площадь оказалась безлюдна. Только в отдалении, на балконе, тлел огонек сигареты в руке скрытого мглою курильщика, да Ленин в сине-зеленой мантии глядел куда-то в направлении светлого пути. Часть окон в администрации была освещена, внутри раздавались шум и веселые крики, но примыкавшая к площади улица, где находился гараж, оттуда не просматривалась.

Жеребилов убедился, что поблизости никого нет, и осмотрел ворота гаража. В сущности, в его распоряжении было не так много попыток, чтобы сломать замок. Во-первых, грохот, тем более продолжительный, мог разбудить жителей ближайших домов или привлечь внимание станичников в администрации. Во-вторых, если бы камень вдруг раскололся, не сломав замка, их миссия, вероятно, была бы провалена – вряд ли они смогли бы найти где-то поблизости новое подходящее орудие.

Жеребилов ухватил камень поудобнее и примерился для удара. Покачнул им слегка, наминая булыжник в пальцах, словно шматок сыроватой глины, но сразу бить не решился. Отступил чуть назад, шумно сапнул носом. Снова занес булыжник для удара, уже повыше, и снова раздумал.

– Давай, Васька, – с надеждой шепнул Табунщиков.

Наконец, как бы пронзенный внезапной болью, Жеребилов вытянулся в струну, держа булыжник над самой макушкой, и… замер в этом неестественном положении, ибо увидел справа, всего в нескольких шагах от них, стоящего в тени человека.

– Ну бей ты уже, – проворчал Табунщиков и осекся.

Судьба, без сомнения, не могла послать злоумышленникам лучшего свидетеля: перед ними стоял молодой пэпээсник в форме с закатанными рукавами и с коротким АКС-74У, залихватски-небрежно висевшим у него на плече. Явился он, очевидно, из того узкого переулка, а вернее, просто прохода между домами, начинавшегося сразу за гаражом, куда они в спешке не удосужились заглянуть. Полицейский был кудряв, белобрыс, с простоватым, открытым и добродушным лицом – то есть именно таким, которое обычно не сулит нарушителям закона ничего хорошего. На рукаве у него золотилась пшеничным снопом нашивка с флагом мятежной республики. В руке он машинально покачивал украшенную тем же снопом баночку светлого пива «Покровское № 3» (производимого по заказу на турском пивоваренном заводе). Придерживая другой рукой ствол автомата, он смотрел на подельников с мармеладной улыбочкой, словно решал, расстрелять их на месте или все-таки свести в комендатуру.

– Эх, ребята, ребята… – покачал он головой, явно довольный такой добычей. – Ребята, ребята!.. Ну и что мы здесь делаем?

– Да все этот вот… петух! – злобно мотнул головой Табунщиков.

– Чего?.. – ошалел Жеребилов.

– Петух, говорю… гамбургский! – изобретал на ходу Табунщиков. – Ключи потерял, зараза! А нам в Калиновку ехать, на блокпост…

И Табунщиков разразился путаной тирадой про потерянные ключи и приказ срочно ехать в Калиновку, отданный самим бригадиром. Молол он все, что приходило в голову, заполняя короткие паузы бранью по адресу Жеребилова. Тот стоял в прежней позе, опустив камень, и внимательно смотрел на полицейского; в глазах его горела мрачная решимость. Булыжник он держал слегка на весу, видимо, готовый при необходимости использовать его в качестве оружия. Пэпээсник слушал Табунщикова с той же ласковой ухмылочкой, явственно говорящей о том, что он не верит ни единому слову.

– А кто там в Калиновке за старшего? – спросил он, отхлебнув из банки. – Шацких, поди?

– Он! Он, родимый. Его как с перепоя привезли, так и сидит, зараза, оглоблей его не спихнешь.

– Так он же кодировался вроде?

– Куда! Шестой день пьет как проклятый. Его бабка, говорят, какая-то отшептала…

Табунщиков начинал видимо страдать, из последних сил играя свою наспех сочиненную роль. Запасы его фантазии стремительно истощались.

Полицейский кивнул, одним глотком допил пиво и пошарил в кармане форменных брюк. В руке у него зловеще блеснул выкидной нож. Оценив его остроту подушечкой большого пальца, он присел на корточки и разрезал пустую жестянку надвое. Одну половинку он отбросил в сторону, из второй же вырезал небольшую Т-образную пластину, с концами шириною в мизинец. Подойдя к воротам, он отстранил Жеребилова, слегка промял пальцем длинный конец пластины, сделал из него желобок и сунул его в зазор между дужкой и корпусом замка. Короткие концы он обернул вокруг дужки и, прислушиваясь, осторожно покрутил ими из стороны в сторону. Внутри раздался щелчок.

– У меня на участке постоянно так гаражи вскрывают, – объяснил он, отдавая Жеребилову замок. – А камнем ты его не собьешь. Только язычок внутри переклинит, хрен потом снимешь.

Табунщиков, который мысленно уже приготовился к расстрелу, благодарно затряс головой.

– Вот спасибо, дорогой! Вот выручил!

– Может, и мне с вами в Калиновку поехать?.. – полицейский сощурился, задумчиво улыбаясь. – У меня там кореш живет, Петька Самойлов – знаете, может? Они тоже сейчас… отдыхают, – он задорно щелкнул себя по горлу. – У меня и смена как раз заканчивается…

– Дык, можно, – промямлил Табунщиков. – Конечно, поехали…

Жеребилов, все это время тяжеловесно молчавший, вдруг подал голос:

– Бронелисты.

– Чего?

– Бронелисты погрузить поможешь? В Калиновку надо отвезти, на блокпост. Двадцать штук. А то они тяжелые, вместе как раз быстрее управимся.

– Бронелисты…

Белобрысый сразу сник и поглядел на них с плутоватым прижмуром, выражающим крайнюю степень неохоты.

– И правда, подмогнешь? – подыграл Табунщиков. – Они легкие, килограмм по семьдесят каждый. Чего нам стоит их втроем перекидать? Погрузим – и айда! Только к теще моей ненадолго заедем, бочонок с капустой забрать…

Но тот уже успел раздумать.

– Не, ребят… Мне еще оружие сдавать… В другой раз. Ладно, пока! Ключи не теряйте!

Не дожидаясь, пока он скроется из виду, Жеребилов отбросил камень и замок и распахнул ворота. Из темноты дохну́ло теплым застоявшимся воздухом и бензином. «Археобус» стоял на месте, в соседстве древнего армейского ГАЗа и двух японских внедорожников. Неподвижный, смиренный, как корова в стойле, он пучеглазо таращился на вошедших, словно укоряя – чего, мол, так долго не приходили? Жеребилов вошел и, обмирая нутром, взялся за ручку передней дверцы. Та клацнула и поддалась. Ключи торчали в зажигании.

Табунщиков заглянул в салон, нащупал под матрасами и вытащил свою лопату.

– Девочка моя! Цела! Цела, родная!

– Хорош там любезничать, – пробурчал Жеребилов, усаживаясь за руль. – Ворота давай открывай. Да смотри, чтоб не было никого.

Вернув лопату на место, Табунщиков пошел исполнять повеление. Однако в это время снаружи послышался знакомый рев танкового двигателя и нестройные, как бы взъерошенные звуки песни. Табунщиков приоткрыл ворота на палец. «Иосиф Сталин», описав круг по центру села, медленно приближался к гаражу, двигаясь в сторону площади.

– Чего там?

– Танкисты. Сюда едут.

Хор станичников на броне обрел подобие единства и бойко, в дюжину голосов, запел «Варяга».

Наверх, о товарищи, все по местам!

Последний наш час наступает…

Вдруг что-то кольнуло Табунщикова в мозжечок. Он вспомнил про булыжник и замок, которые лежали у самого входа, в свете уличного фонаря.

– Васька! – метнулся он к фургону. – Может, откроем ворота да рванем? Проскочим, они за нами не угонятся!

– Сиди! – цыкнул Жеребилов.

Недалеко от гаража танк, продолжая гулко урчать и попыхивать выхлопными трубами, остановился.

– Чего встали? – спросил кто-то из пассажиров. – Ась? Спрашивает, ехать куда. На Платовскую давай, через площадь!

Станичники начали спорить о том, куда держать путь, но тут посторонний, самый пьяный из голосов неестественно громко крикнул:

– Погодите! Погодите, ребята!

– Что? Что такое? – всполошились все.

Покровцы замолчали и насторожились. Тишина продолжалась секунды три (у Табунщикова в голове один за другим лопались маленькие кровеносные сосуды), как вдруг этот же голос, но уже совершенно трезво, басисто и звонко запел:

И так он красиво запел, что остальные дружно подхватили:

Гремя лихим революционным куплетом, танк, этакая пропагандистско-песенная машина, неторопливо двинулся дальше. Когда звуки песни достаточно отдалились, Табунщиков приоткрыл ворота, сунул наружу нос, прошвырнулся вокруг приметливым взором и только после этого распахнул их во всю ширину. Жеребилов повернул ключ в замке. Внутри что-то дважды вхолостую вжикнуло, но двигатель завелся и затарахтел. Табунщиков прыгнул в кабину.

– Давай по маленькой. Слишком быстро подозрительно будет. Пальнут еще.

Жеребилов вывел «Археобус» из гаража и повернул на площадь – туда же, куда направился «Иосиф Сталин». На следующем перекрестке он тормознул, увидел слева грохочущую тушу танка, уже несколько отдалившуюся, и двинул машину в противоположном направлении. Кое-где они встречали прохожих, в том числе камуфляжников, но ни в ком из них фургон не вызывал особого интереса. Все ближе становился заветный выезд из села. Промелькнул рынок. Табунщиков призывал Жеребилова ехать помедленнее, но тот, нервничая, поджимал педаль. Впрочем, Табунщиков тоже с трудом держал себя в руках. Его переполняла радость по поводу обретенной свободы и вместе с нею – гордое сознание бегства из логова обманутого врага. Он уже хотел крикнуть что-нибудь удалое на этот счет, но вдруг наклонился, вытаращил глаза и заорал, схватив Жеребилова за руку:

– Стой, Васька!

Тот, крякнув какое-то ругательство, едва не зарыл машину в асфальт. Впереди, в тусклом свете фар, мелькнула у самой земли короткая семенящая тень. Послышалось тявканье. Табунщиков распахнул дверцу, выскочил наружу и принял на руки бросившегося к нему щенка.

– Щенуля! Щенуля дорогой!

Бобик лизался, царапался и самым непристойным образом выражал свою радость. За время, проведенное в Покровском, он, конечно, не забыл своего благодетеля.

– Признал, мой хороший! По запаху нас признал! – сказал Табунщиков умиленно, возвращаясь в кабину с щенком на руках.

– Э-эх, – вздохнул Жеребилов и снова тронул ключом заглохнувший двигатель.