1

В середине августа, когда «Археобус», неторопливо сматывая колесами пространство, преодолел уже почти половину пути, в команде произошло неожиданное пополнение. Случилось это в пустынном местечке близ вымершей деревни Столбы, несколько лет назад, после сильного паводка, оставленной своими последними жителями. В деревне археологи запаслись водой – там еще целы оставались колодцы, – однако использовать заброшенные дома для ночлега не решились и стали лагерем неподалеку, на краю обширной левады, прорезанной маленьким симпатичным болотцем. Левада эта составляла когда-то часть значительного лесного массива, сильно уменьшившегося в размерах в результате неумеренных порубок. Однако и в таком, сильно усеченном виде она сохраняла еще все признаки настоящего леса. Уже в нескольких шагах от места стоянки деревья смыкались в непролазную чащу, где даже в полдень стояла глубокая, прохладная темнота. И вот в первый же вечер, в сумерках, в этой чаще послышался вдруг осторожный, как бы крадущийся треск.

Мужики прислушались. Трещало где-то поблизости, на расстоянии броска камня от лагеря, но в плотных зарослях, уже укутанных мглою, ничего нельзя было разглядеть. Треск был достаточно тихий – такой вряд ли мог издавать бредущий сквозь заросли человек, но в то же время и слишком громкий для птицы или мелкого животного.

– Звери тут, что ли, водятся… – подумал вслух Жеребилов.

– Кабан, может? – шевельнулся Володя.

– Какое кабан! – передразнил Табунщиков. – Лось!

На время все стихло, но в продолжение вечера и ночью шум в чаще то и дело возобновлялся. Был он такой же осторожный, крадущийся и раздавался то совсем близко, в считаных метрах от лагеря, то глубоко в зарослях, в виде отдаленного шороха. Слышали его и наутро, во время завтрака. Тут уже не выдержал Табунщиков. Прихлебывая кипяток из кружки, он ворчал, что его поселили в рощу с кабанами, и всё косился недовольным глазом в сторону деревьев.

Прояснилось дело только на следующий вечер. Табунщиков и Володя собирали в роще валежник для костра и вдруг услышали рядом, в кустах, знакомые трескучие звуки. Не успели они испугаться, как ветки кустов разошлись и навстречу им вышел, сопя черным шершавым носом… нет, не кабан, но крупный рыжевато-серый, с подпалинами, щенок, беспородный симпатяга месяцев трех-четырех, спотычливый и вислоухий. Подобострастно улыбаясь глазами, как могут улыбаться только собаки, он жался к земле и отчаянно вилял коротким хвостом, видимо, надеясь заслужить этим необходимую степень доверия. Весь вид его как бы говорил: «Ну вот я и пришел! Делайте теперь со мной что хотите – хотите, приласкайте, а хотите, на костре изжарьте – мне все равно!».

– Ах ты мой маленький! – умилился Табунщиков. – А мы-то думаем: кто тут шумит? Ты откуда такой?

Действительно, ближайшая жилая деревня, Апраксино, находилась далеко отсюда, в семи километрах к югу от Столбов. Как щенок попал сюда и чем кормился, подлинно было загадкой. Впрочем, судя по его впалым бокам, питался он явно нерегулярно.

– Может, это чья-то душа… – предположил Володя.

– Ага, как же! – скривился Табунщиков. – Метемпсихоза, бла-бла-бла! Человечья душа заблудилась в колесе сансары, приняла низшую форму за кармическую чепуху. Не пакости мне щенка! Собака лучше человека!

– Ого! – удивился Володя. – А как же коммунизм? Как это у тебя с ним сочетается?

– Очень замечательно сочетается! Коммунизм – это путь от собаки к человеку.

– Или от человека к собаке? Сам же говоришь – собака-то лучше.

– Ты к словам не привязывайся! Лингвист-переводчик!

Сердито посмотрев на Володю, Табунщиков снова, сюсюкая, обратился к щенку:

– Иди сюда, мой хороший! Заблудился? Ничего, брат, бывает. Это ты по адресу пришел!

На поляне щенка встретили приветливым гулом. «Эге, вот он, наш кабан!». «Не кабан – лось!» – шутили все и трепали его по голове. Совершенно растерянный, незнакомый с лаской щенок жался к земле и взапуски смотрел по сторонам, заглядывая в лица археологов. Взгляд у него был счастливый, заискивающий, но и немного напуганный – видимо, он все-таки не был уверен, что эти прекрасные великаны, пахнущие землею, не изжарят его на костре. Страх его, впрочем, улетучился уже через пять минут. За ужином ему отвели особую посудинку – пустую консервную банку с начисто срезанным верхом и загнутым внутрь острым краем, чтобы не поранил язык; каждый положил ему каши с тушенкой, и щенок, ошалев от радости, благодарил дающих яростной молотьбою куцего хвоста, а потом, обожравшись с непривычки, крепко уснул в высокой траве за палатками.

Появление щенка привнесло в жизнь команды некоторое оживление. Утром бобик (так, безлично, не утруждая себя поиском более оригинального имени, прозвали его мужики) получал свою долю из общего котла и провожал команду на шурфы, выкликая звонкое и решительное «р-ряв!» вослед отъезжающему «Археобусу». Вечером – встречал, с заспанным видом выбираясь из кустов и уморительно зевая, но при этом частыми – и преувеличенно бодрыми – взмахами хвоста давая понять, что он вовсе не спал, а добросовестно охранял палатки. В сумерках, после кормежки, обходил окрестности дозором и оглушительно рявкал, когда в чаще раздавался какой-нибудь шум.

Уже на третий день щенок заметно поправился и даже как будто слегка подрос. В первое время он так переедал, что срыгивал с непривычки, но тут же подъедал извергнутое, весело поглядывая на людей.

Относились к щенку с этаким ласковым отчуждением: все понимали, что при смене лагеря его придется оставить, и не хотели слишком привязываться. Единственным, кто принял это очевидно временное пополнение по-настоящему близко к сердцу, был Табунщиков. В последние дни он часто ныл и жаловался шефу, что его старые косточки ломит от постоянных ночевок на земле. Действуя по принципу «вода камень точит», он упорно продвигал свою заветную идею: сэкономить денег на харчах и снять дом где-нибудь в деревне, с печкой, нормальным душем и, желательно, миловидной хозяйкой, которая и ласке человеческой не чужда, и готовит получше, чем Юра, с его тремя дежурными блюдами. Бобышев в ответ невозмутимо улыбался (сэкономленные деньги и так уходили на вино). Однако по косым, осторожным взглядам, которые бросали на него остальные, догадывался, что Табунщиков в своем желании не одинок. Но с появлением щенка разговоры о доме временно прекратились. Старый учитель, чья нежность до сего дня была сосредоточена исключительно на его титановой лопате, весь ушел в заботу о бобике. Каждый вечер, возвращаясь с шурфов, он первым выпрыгивал из фургона и бросался к щенку, который с такой же пылкой, виляющей страстью кидался ему навстречу. После ужина Табунщиков резвился с ним на лужайке перед палатками: с веселыми воплями скакал перед ним, размахивая палкой, а затем швырял ее куда-нибудь подальше, требуя принести, учил всевозможным командам и до упаду играл в догонялки, пронзительно взвизгивая, когда щенок, расшалившись, хватал его за пятки. Кормила бобика вся команда, но Табунщиков почему-то сразу присвоил его себе. Иногда он «разрешал» погладить щенка остальным, не выпуская, однако же, из рук, а ночью, наигравшись вдоволь, брал к себе в палатку. Тянулась идиллия целую неделю, пока, наконец, не пришло время переносить лагерь на новое место. Накануне Табунщиков целый день ходил понурый, а утром, перед самым отъездом, подошел к Бобышеву и кротко посмотрел ему в глаза.

– Я вот что, Андрей Алексеич, – заговорил он вполголоса, оглядываясь на других. – Может, это… Возьмем щеночка-то?

– Ты что, Саныч, сдурел? – уставился на него Бобышев. – Куда возьмем?

– А что? Вещи охранять нам будет. Он ведь махонький совсем, много места не займет. В аккурат под скамейкой поместится. А то ведь с голоду помрет, сам видишь. Где ему тут без людей кормиться?

Табунщиков до того упирал на жалость, что невольно разжалобил сам себя: подбородок его задрожал, а в глазу заблестела настоящая, непритворная слеза. Щенок, видимо, догадался, что решается его судьба, подбежал и замер на почтительном расстоянии, биением хвоста по земле показывая, что он достоин места в «Археобусе».

– Саныч, отстань. Я твоему щенку сегодня целую банку тушенки скормил. Если хочешь, могу и твою долю отдать. За всю экспедицию.

Сказав это, Бобышев отошел, давая понять, что разговор окончен, и начал собирать палатку. Но Табунщиков, помявшись, снова пошел на приступ.

– Не надо тушенки, Андрей Алексеич. Не хочешь взять, так давай хоть до ближайшей деревни его довезем. Там добрые люди подберут.

– И правда, Андрей, – поддержал Володя. – Ведь кроха совсем, пропадет.

Герман и Жеребилов закивали, просительно поглядев на шефа.

– Не знаю… У нас следующая деревня по плану только послезавтра. Разве что в Покровское…

– Вот-вот, Покровское! – заулыбался Табунщиков. – Село большое, там обязательно кто-нибудь подберет.

– Чего ты его слушаешь! – возмутился Юра.

Вчера вечером он сильно повздорил с Табунщиковым у костра и теперь злобно прислушивался к разговору.

– Это ж крюк тридцать километров почти! Жечь конторский бензин – потом с тебя же спросят!

– У нас и харчи на исходе, – смущенно, как бы оправдываясь, ответил Бобышев. – А там магазины нормальные и рынок. Прокатимся.

– А, черт бы вас… Делайте что хотите! – прошипел Юра и, прихрамывая, понес к машине ящик с посудой.

Щенок, не понимая, что к чему, на всякий случай усерднее завилял метелкой.

2

Село Покровское, раскинувшееся на берегах извилистой, прихотливой в своем течении реки Сечи, правого, несудоходного притока Дона, находилось к западу от того маршрута, по которому до сей поры неуклонно следовали археологи. Путь к нему лежал через жиденькую цепочку лесов и одинаковые, замечательно ровные, необозримо широкие поля, еще отливающие золотистою стернею после недавней уборки пшеницы и ячменя. Дальше по простору были разбросаны отдельные фермы и небольшие, одетые зеленью хутора, мало-помалу перетекающие собственно в само Покровское. Место это достойно особого внимания в нашем рассказе. Зоркий глаз автора, доселе с любопытством шаривший по турской степи, в поисках достойной сцены для предстоящих событий, не мог не остановиться на этой самоцветной россыпи домов, амбаров и церквей, с какой-то изысканной правильностью разделенной надвое голубоватою жилкою Сечи.

Покровское – крупнейшее село не только в этой части края, но и во всей приазовской степи: население его составляет почти тринадцать тысяч человек, что примерно соответствует таким турским городам, как Вежа, Ахтырск и Салантырь. Число его жителей неуклонно растет со дня основания села в 1839 году и, без сомнения, будет расти и в дальнейшем. В начале прошлого столетия Покровское стало центром одноименного уезда, а впоследствии и района, население которого также постоянно увеличивается.

Возвышение Покровского и умножение числа его жителей связаны, главным образом, с успехами местного сельского хозяйства, ибо земля эта с давних пор принадлежит к числу наиболее цветущих и изобильнейших уголков Турского края. Здешний хозяин – тучный, тугой, налитый жиром покровец – до того привык считать барыш, что делает это с некоторой характерной и, очевидно, от рождения присущей ему ленцой, небрежно слюня и мусоля в пальцах презренные бумажки. Даже в нынешние худые, неустроенные времена, когда в других селах техника разваливалась, не доезжая до полей, а председатели колхозов за неимением лучшего воровали бюсты Ленина из своих кабинетов, покровские нивы исправно приносили обильные урожаи картофеля, бобовых и зерновых, а местные арбузы, тыквы и дыни вымахивали таких размеров, что продавцы, багровея лицом, с трудом укладывали их на весы.

Своею тучностью здешние поля обязаны сочетанию ряда благоприятных условий. С севера и востока Покровский район окружают холмы, которые защищают его от засушливых азиатских ветров, называемых в этой местности кипчакáми. Со стороны Азовского моря сюда притекают значительные массы влажного воздуха, обеспечивающие его необходимым количеством осадков. Однако главной причиной высоких урожаев является изумительная по своему составу и плодородию почва, не встречающаяся нигде более за пределами Покровской котловины. Ее уникальные химические свойства были открыты еще в царские времена и с той поры не раз обращали на себя внимание ученых. О необыкновенной питательности покровского чернозема писал в своих работах Тимирязев, Мичурин подумывал основать здесь опытное хозяйство. Позднее академик Лысенко собирался выращивать здесь свою знаменитую ветвистую пшеницу, но не успел, сраженный коварными вейсманистами…

Покровцы хвастаются: чернозем их до того хорош, что в войну немцы эшелонами вывозили его в Германию. Согласно бытующей у них легенде, вывезено было ни много ни мало сто тысяч эшелонов земли, и все это будто бы за те полтора года, что немцы простояли в Покровском (то есть в среднем выходило почти двести эшелонов в день). Миф о ста тысячах эшелонов является одним из краеугольных камней покровского патриотизма, хотя решительно непонятно: если он справедлив, то почему же здешние поля так замечательно плодородны и почему экскаватор, копающий котлован где-нибудь на окраине села, вынимает целый ковш чернейшей, как антрацит, земли, кишащей червями и прочими землеройными тварями?

Вообще, покровцам, как жителям и всякого почти места, хоть сколько-нибудь выдающегося, присуще обостренное чувство собственной значимости и даже превосходства над другими. Сельская простота и избыток калорий, не находящих себе более достойного применения, придают этому чувству гротескные и отчасти комические черты. Так, покровцы совершенно уверены, что Стенька Разин, Василий Чапаев, маршал Рыбалко и многие другие исторические персонажи являются здешними уроженцами. Местонахождение золотого коня (того самого) под одним из холмов, окружающих село, не подвергается у них сомнению. На какой-нибудь же простой вопрос, как то, например, – где растет лучшая в мире пшеница? – покровец и вовсе усмехнется, удивляясь вашему постыдному невежеству.

Главным выразителем этих настроений и, так сказать, их живой квинтэссенцией был известный покровский патриот и краевед-самоучка Ефрем Сергеевич Кондаков. Говоря «известный», мы, впрочем, имеем в виду лишь его посмертную славу – при жизни этот незаурядный деятель, увы, не обратил на себя должного внимания земляков. Кондаков был местный библиотекарь, мрачный чудак и анахорет, посвятивший себя изучению истории Покровского и его окрестностей. Тип этого краеведа-любителя, энтузиаста и подвижника, хорошо известен на Руси: такой найдется в каждом городке, а то, пожалуй, и деревне. Действуют они больше из патриотических, нежели научных побуждений. Движет ими пылкое желание прославить родное местечко, а вовсе не обнаружить истину, которая, как правило, груба, скучна и неказиста. Основным источником сведений для них служат отнюдь не архивы, а всевозможные легенды, предания и откровенные басни, которые они в простоте душевной принимают за чистую монету. Таким был и Ефрем Кондаков. На протяжении многих лет этот захолустный Геродот, Тит Ливий Покровского уезда, живший на зарплату библиотекаря, то есть в кромешной нищете и чуть ли не впроголодь, кропотливо собирал различные «факты» из истории села – того баснословного и героического свойства, которые так ценят и другие подобные ему исследователи. Официальной историей Кондаков пренебрегал, поскольку та не содержала в себе ничего значительного, и за «фактами» обращался преимущественно к старожилам. Не жалея времени и подметок, он ходил по домам стариков, напрашивался к ним в гости и, прихлебывая хозяйский чаек, похрупывая хозяйскою сушкой, строго и обстоятельно расспрашивал их о прошлом. О результатах своих изысканий Кондаков писал на страницах местной газетки «Вестник Покровщины», с которой он усердно и притом совершенно бескорыстно сотрудничал. Добытые сведения приобретали под его нахрапистым, хотя и несколько однообразным пером характер железных фактов, не подлежащих ни малейшему сомнению. Так, в частности, Кондаков был одним из тех, кто активно продвигал миф о ста тысячах эшелонов, и немало способствовал его популярности. Простые же покровцы, газет не читавшие, помнили его в основном по случайным встречам на улице – слишком уж он примелькался им за годы своих блужданий по домам стариков. Круглый год Кондаков ходил в старом демисезонном пальто и с кожаным портфелем под мышкой, за что получил у некоторых обидное прозвище обкомовца. Иногда он останавливал кого-нибудь на улице – простодушного старичка или поддатого тракториста, готового слушать, – и, притиснув свою жертву к столбу или забору, во избежание бегства, рассказывал что-нибудь поучительное из истории села. Делал он это настойчиво и даже несколько свирепо, как бы отчитывая нерадивого ученика; очевидно, его огорчало, что покровцы, этот могучий и славный в веках народ, не знают своих корней. Другие вспоминали, как Кондаков, тогда уже неизлечимо больной, отходил подальше в поле и гладил рукой налитую солнцем пшеницу, во все времена составляющую предмет любовной гордости для каждого покровца. На лице его при этом замирало выражение умиленной, скорбной тоски, а губы, казалось, шептали что-то нежное, ласковое…

Плодом многолетних трудов краеведа стала толстенькая книжка-брошюра «Великопокровский район», изданная им на собственные средства. Отпечатал ее Кондаков тиражом в пятьсот экземпляров, на плохонькой серой бумаге, деньги же на издание копил всю жизнь, по копеечке откладывая с зарплаты. Было это собрание самой дикой небывальщины, изложенной тем мнимо научным языком, которым пишутся все подобные книги. Покровское представало на ее страницах местом столь древним и замечательным, что даже первые люди – и те, согласно автору, появились где-то здесь, на берегах Сечи. Книжку свою Кондаков не продавал (покупателей все равно не нашлось бы), а бесплатно раздавал на улицах села. Брали ее неохотно – увы, покровцы в большинстве своем вообще довольно равнодушны к литературе; исключение составляли те, у кого еще сохранились в домах дровяные печи, – этим последним брошюрка могла пригодиться на растопку.

Раздать Кондаков успел только три четверти тиража. Вскоре после выхода книги он тихо умер в своей постели и упокоился на местном кладбище, под скромною железною гробничкой, купленной в складчину редакцией «Вестника Покровщины». Однако труд его, хоть и с немалою задержкой, все-таки снискал себе признание земляков. Через несколько лет после кончины Кондакова его писания, едва не истребленные в печах, вдруг оказались весьма востребованными…

3

Как это часто бывает, процветание Покровского района было не только источником гордости для его патриотов, но и причиной их извечного недовольства, а именно – его зависимостью от Турска. Явление это, пожалуй, старое как мир: в конце концов, какая провинция не считает, что она кормит свою столицу? И что столица, распухнув от имперского чванства, ее, провинцию, заедает? Чем богаче город (село, губерния), тем сильнее подобные настроения. На протяжении последних десятилетий покровцы постоянно жаловались, что турчане беззастенчиво грабят их, отпуская им намного меньше средств, чем они сами приносят в краевой бюджет. Что турские зерновые магнаты, сговорившись, закупают у них пшеницу по заниженным ценам. Что новую трассу на Москву нарочно проложили в обход Покровского, чтобы подорвать его растущую экономическую силу и прозрачно, с типично турским высокомерием, указать деревенщине на ее место. Что, наконец, в двадцатые годы прошлого века будто бы существовала идея разделения Турской губернии на две самостоятельные области, и что Покровское должно было стать столицей одной из них, но не стало из-за происков турчан, не хотевших лишиться такого лакомого куска.

Поговаривали о независимости. Начались эти разговоры достаточно давно, еще в конце восьмидесятых, но если раньше они носили шуточный и чуточку трусоватый характер, то сейчас покровцы неожиданно осмелели. В прошлом году, когда на окраинах страны гремели автоматные очереди, в селе возникла группа воинственно настроенных патриотов, желавших воспользоваться, как они говорили, «историческим шансом». Первая, умеренная партия предлагала отделиться от Турска и провозгласить, при посредничестве Москвы, собственную, Покровскую область. Вторая, радикальная, мечтала о большем: полный суверенитет, аграрная республика в границах района и тех «исконно покровских земель», которые предстояло силой отторгнуть у бывшей метрополии. Как ни странно, этот замысел, во всех прочих отношениях совершенно сумасбродный, был чисто теоретически осуществим. Сильно вытянутый вдоль берегов Сечи и далее на юго-запад, Покровский район имеет выход к Азовскому морю, омывающему европейскую часть Турского края. Непосредственно покровский участок этой приморской линии невелик, всего несколько километров, но при желании там можно построить небольшой порт, и значит, в случае отделения района от страны у него было бы необходимое сообщение с внешним миром.

Оттого ли, что в это смутное время всё казалось возможным, или же потому, что лидеры самостийцев были более нахраписты, радикальная партия возобладала. Глубокое влияние на нее оказали идеи покойного Кондакова. Недостаточно оцененные при его жизни, они, однако же, не совсем забылись в народе и продолжали жить в виде приглушенного эха, волнуя и побуждая к мечтаниям отдельные восприимчивые сердца. На тайных сборищах радикалов брошюру Кондакова почитывали и с жаром обсуждали, как некогда обсуждали, наверно, сочинения Маркса на первых сходках большевиков. На этих-то собраниях и было решено, что столь древний и славный народ, каким являются покровцы, не может и дальше терпеть ненавистное иго туретчины.

После годичной тщательной подготовки, решив, по некоторым смутным признакам, что момент настал, мятежники приступили к воплощению своего плана. Главным его пунктом было убеждение в слабости центральной власти, ее готовности при первом же выстреле пойти району на уступки. За несколько дней до приезда археологов радикалы захватили власть в селе и подняли над зданием администрации флаг независимой Покровской Республики. Допуская возможность карательного рейда из Турска, главари молодого сепаратного государства спешно готовили его к обороне. В окрестные деревни и села рассылались гонцы с призывом поддержать мятеж, из тайников извлекалось оружие, на главной площади села формировались отряды добровольцев. На улицах раздавали листовки, вдохновенно, хотя и несколько путано разъясняющие жителям цели восстания, а также брошюру Кондакова, заранее отпечатанную неслыханным для Покровского тиражом в пять тысяч экземпляров.

Повстанцы были убеждены, что даже в случае неуспеха мятежа программы-минимум они непременно добьются: ведь, оценив их решимость, Москва не откажет им, по крайней мере, в независимости от Турска. Уверенность эта сразу придала мятежу несколько легкомысленный характер. Покровцы пили, самозабвенно жгли турские флаги (на символы центральной власти они пока не покушались) и строили бонапартистские планы, склонившись над картою района. В многочисленных тавернах и погребках не смолкали песни и ухарские звуки гармоники.

Всего этого не знали археологи, въезжающие на улицы села…

4

«Археобус» въехал в Покровское по окольной дороге, прямо через поля, где еще не успели поставить блокпост, поэтому никто из членов его экипажа не заметил военных приготовлений. Кроме того, на борту в это время произошла небольшая ссора, которая отвлекла их внимание. Виновником ее был щенок, сидевший у ног Табунщикова. Поначалу бобик радостно принимал путешествие, довольно лупил хвостом по железному полу, но под конец забеспокоился, начал ворчать и подавать голос. Табунщиков тетешкал его, пытаясь успокоить, но безуспешно. При въезде в село щенок заерзал на месте и два раза совсем отчетливо, ломким потешным голосом гавкнул на весь салон.

– Чего он там тявкает? – не вытерпел Юра, и без того недовольный поездкой.

– Писать, наверно, хочет, – сонно сказал Жеребилов.

– На то он и щенок, чтобы тявкать! – вспылил вдруг Табунщиков. – Ты сам там, главное… не тявкай.

Последние слова он произнес негромко, но Юра услышал.

– Я тебя сейчас высажу! – прорычал он, оглянувшись. – Ей-богу, высажу! Пешком у меня пойдешь!

– А ну и высади, Юрок. А я погляжу…

– Так, ну-ка тихо, народ! – скомандовал Бобышев.

Перегнувшись через сиденье, он погрозил кулаком в салон и не заметил прошедшего мимо человека с автоматом.

– Куда ехать? – сердито спросил Юра.

– На рынок. Сейчас до конца, а потом направо. Мы тебя, Саныч, на рынок закинем, – пояснил Бобышев. – Там кому-нибудь бобика пристроишь. А мы пока в магазин заскочим. У них тут супермаркет недавно открылся на площади – «Березка». Мы, как управимся, за тобой подъедем.

– Что это у них флаги повсюду? – обратил внимание Герман.

– День села, наверно, – предположил Бобышев. – Они тут все страшные патриоты. Мы в прошлом году копали недалеко, так местные нам рассказывали, что Покровское чуть ли раньше Москвы основано. А мы, турские, в это время еще по деревьям лазили. О как!

За окном мелькали крепкие, добротные и совершенно безвкусные купеческие особняки. Улицы были пустынны и оживлены одновременно. Обычных прохожих было немного (многие жители отсиживались по домам), зато хватало сомнительного вида личностей в казачьей форме и камуфляжах с нашивками самостийной республики. Неожиданно – Юра едва успел ударить по тормозам – навстречу «Археобусу» выскочил пожилой казак. Он выпал из дверей пивной, из которой доносились громкие голоса, и едва не рухнул под колеса. Его синий китель был разорван у воротника, седые волосы всклокочены, так, будто его только что за них оттаскали. Казак был непоправимо пьян.

– Стой, я те грю, – пролепетал он, загораживая дорогу. – Я те, грю, не пускал…

Юра обматерил казака, сдал назад и объехал его стороной. Тот, шатаясь, попытался остановить фургон и грохнулся на мостовую.

– Эх, веселый народ! – с завистью усмехнулся Бобышев.

У рынка Юра притормозил, Табунщиков, прижимая к себе щенка, выбрался из салона, после чего «Археобус», дымя трубою, умчался вверх по улице.

Рынок представлял собой длинную, в два ряда, крытую галерею, состоявшую из одинаковых белых киосков. Половина из них пустовала, прилавки были наглухо забраны ролл-ставнями. Народу тоже было немного: не участвовавшие в мятеже покровцы опасались лишний раз выходить на улицу.

Покинутый товарищами, Табунщиков замер в нерешительности. Дорогой он думал, что просто оставит щенка возле рынка и бросится наутек, но сделать это оказалось непросто. Теперь, когда нужно было, наконец, расстаться со своею ношей, его вдруг охватила жалость, и Табунщиков никак не мог разомкнуть объятия. Кроме того, он был почти уверен, что щенок не усидит на месте и увяжется за ним.

– Погоди, щенуля, – пробормотал он растерянно. – Сейчас что-нибудь придумаем.

Продолжая трепать щенка по голове, Табунщиков вошел в галерею, потоптался на месте и шагнул к первому же открытому киоску.

За прилавком стояла бойкая на вид круглолицая женщина в косынке, примерно одних с Табунщиковым лет. Она глядела в маленькое зеркальце и, улыбаясь самой себе, подводила брови карандашом. Холодильная витрина перед ней была разделена на две части: в одной лежали сосиски и колбасы, в другой – сыры и прочая молочная продукция. Табунщиков прокашлялся и состроил жалобный вид.

– Сестра, не возьмешь щеночка? – сказал он дрогнувшим голосом. – Добрый будет пес, не пожалеешь.

Щенок, принюхавшись к запахам галереи, весело забил хвостом, свидетельствуя, что та и вправду не пожалеет. Женщина сначала насторожилась, но вежливое и редкое в наши дни обращение – «сестра», – очевидно, тронуло ее.

– Да куда ж мне, родной? У меня и так трое своих, да столько же кошек. Ох, какой славный кутенок! – умилилась она, выглядывая за прилавок. – Славный… Что, некуда отдать?

– Некуда, – сокрушенно признался Табунщиков.

– Да ты его здесь, на рынке, оставь. Тут собак все подкармливают, особенно щенят. Жалко же. Ты ему молока налей, да и оставь, не пропадет. Я тебе миску дам, у меня есть одноразовая.

Она нагнулась куда-то за прилавок, достала стопку одноразовых глубоких тарелок, отделила одну и помахала ею перед Табунщиковым.

– Может, лучше сосисок… – пробормотал он с сомнением.

– Можно и сосисок. Ты, главное, не робей. Оставляй его смело, ничего с ним здесь не случится.

– А четыре сосиски продашь? – Табунщиков покраснел, вспомнив, что денег у него немного.

– Продам, – улыбнулась женщина.

– А три? – Табунщиков сделался еще краснее.

– И три продам.

– Тогда три сосиски, пожалуйста. Вон тех, молочных, – указал он на самые дешевые, конфузливо считая в ладони рубли.

Торговка вытащила из витрины связку молочных и ловко отхватила ножом не три, а шесть сосисок.

– И три от меня. Чтобы поровну, – сказала она, подмигнув.

Табунщиков за что-то понравился торговке. Что ж, он умел нравиться женщинам, даже в свои, страшно сказать, пятьдесят три года.

– Эк ведь наши-то куролесят, – покачала она головой, глядя в ту сторону, куда умчался «Археобус». – Что из этого будет… А ты, случайно, не с ними? Вон ведь тоже форму нацепил, – она показала глазами на камуфляжную куртку Табунщикова.

– Нет, я сам по себе, – сказал он рассеянно, наблюдая за тем, как щенок уплетает сосиски. – Так что же, думаешь – уходить?

– А что? Пожалуй, иди, – улыбнулась продавщица. Ей, кажется, не хотелось его отпускать.

– Ну тогда спасибо тебе! – Табунщиков поклонился, все еще не решаясь уйти.

– Пожалуйста! – продавщица кокетливо присела в ответ.

Наконец Табунщиков решился и побежал. Точнее, он сначала с достоинством вышел из поля зрения продавщицы, а уже потом побежал, спотыкаясь и тяжко громыхая берцами по асфальту. Убедившись, что щенок не бросился за ним, он сбавил ход и пошел быстрым шагом, поминутно оглядываясь на галерею. Легкие его надсаживала одышка.

«Какая хорошая женщина, – думал он дорогой. – И лицом пригожая, и всё при ней. Правду говорят: в сорок пять баба только сок набирает. Как березка… Ей-то, положим, чуток побольше будет, годка на три разве. Аль на пять? Ну, не важно… Эх, жалко, что мы здесь не живем! Что стоило бы Алексеичу домишко здесь какой-нибудь снять, хотя б на недельку. Копейки стоит наверняка. Дурак я! Надо было у продавщицы спросить…» Табунщиков чуть было не повернул обратно к рынку, но вспомнил про щенка и передумал. «Эге, да вот и наши!»

Действительно, впереди он увидел товарищей: очевидно, оставив где-то машину, все пятеро шагали ему навстречу. Табунщиков радостно помахал им рукой, но пригляделся, и улыбка его тотчас обмякла. Вид у команды был какой-то странный. Все несли свои сумки с вещами и, что самое странное, его, Табунщикова, сумку – она болталась на локте у Бобышева, который нес, помимо прочего, оранжевый ящик с нивелиром. Герман с болезненным видом потирал плечо. Лица у всех были подавленные.

5

– А! Вот ты где! – возопил Юра, увидев Табунщикова.

Физиономия его выражала одновременно ярость и кровожадное злорадство. Так, вероятно, выглядел Вий, когда ему подняли веки.

– Табунщиков, стерва! Ну что, отвезли щеночка?!

– Всё, отъездились, – вяло усмехнулся Бобышев, передавая ему сумку.

Обступив Табунщикова, команда рассказала ему о случившемся. По пути к магазину «Археобус» остановила группа вооруженных людей в камуфляже. Незнакомцы – некоторые, наиболее трезвые из них, называли себя народной дружиной – допросили археологов и, узнав, что они из Турска, заявили, что конфискуют машину для нужд Покровской Республики. Герман, не слишком проворно покинувший салон, получил прикладом в плечо. Вежливые попытки оспорить это решение не возымели успеха. Машину обещали вернуть после завершения освободительной борьбы и признания Республики центральной властью.

– Революция у них тут. Хе-хе… – заключил Бобышев.

– Спасибо хоть, вещи дали забрать, – буркнул Жеребилов.

Только тут Табунщиков начал замечать странности, на которые не обращал внимания, пока возился с щенком. На крышах далеких пятиэтажек стояли, группами и поодиночке, люди в хаки, и в руках у этих людей отчетливо виднелись автоматы. Номера некоторых машин были заклеены флажком Покровского района – золотой сноп, перевязанный рушником, на сине-зеленом фоне. Такие же флаги торчали из некоторых окон. Соседняя улица была зачем-то перегорожена колючей проволокой, спиралью растянутой по асфальту, и ее – не то улицу, не то проволоку – охранял казак, безоружный, но с нагайкою на поясе. На груди у казака висела медаль, отчего рожа его, и без того пьяно-наглая, прямо-таки лопалась от гордости.

– Так, все ясно, – мрачно сказал Табунщиков. – Форменная экспроприация. Понимают дело.

– Тебя забыли спросить – форменная или нет! – взорвался Юра. – Из-за тебя машины лишились! Теперь с нас в Конторе вычтут, вся зарплата прахом пошла!

– Тихо, Юрка, не суетись, – укоротил его Табунщиков. – Где этот ейный главарь? С этими людьми говорить надо уметь, а вы там небось церемонию развели!

Все, включая шефа, были настолько растеряны, что немедленно вверили Табунщикову свою судьбу. Поудобнее перехватив сумки, команда пустилась отыскивать похитителей.

– Они нам в ополчение вступить предлагали, – говорил Бобышев, потряхивая брюшком. – Даже платить обещали. Помесячно.

На перекрестке, где у команды отняли «Археобус», не было уже ни машины, ни людей с автоматами. Разыскивая похищенный фургон, археологи долго слонялись по улицам, но единственный похожий УАЗ, который им попался – тот стоял в тенистом тупичке, стиснутый другими припаркованными машинами, – был с чужим номером и без фирменной надписи на передке.

Центр села имел вполне городское обличие: одинаковые трех- и пятиэтажные дома поздней советской постройки, современные вывески, обилие пестрой и безвкусной рекламы. Однако и здесь людей было немного, да и те, увидев камуфляжные куртки археологов, норовили поскорее свернуть куда-нибудь в сторону. В воздухе носился запах тревоги, повсюду на столбах алели свежие, еще чуть влажные от клея листовки мятежников.

Наконец, после целого часа поисков они увидели в переулке, у какого-то склада, бородатого мужика в хаки, сидевшего на груде металлических листов. Обут он был в резиновые сапоги, на голове торчала хохолком растянутая шапка. Шапка эта смотрелась всего несообразнее – несмотря на пасмурную погоду, день был довольно жаркий. Володя указал на него, шепнув, что этот, кажется, был среди похитителей.

Вид у мужика был очень уставший. Такая усталость случается обычно после тяжелого загула, когда последние силы человеческие уходят на то, чтобы поддерживать себя в вертикальном положении. Было видно, что мужик с радостью покинул бы свой пост, и только приказ удерживает его на месте.

– Здорово, браток, – сказал Табунщиков, подойдя. – Разговор есть к тебе.

– Ну? – хрипло осведомился мужик, смерив команду презрительным взглядом.

Вопрос прозвучал, скорее, как утверждение, а еще вернее – как пожелание убираться подобру-поздорову и не мешать ему дальше страдать от похмелья.

– Нам бы машину вернуть, любезный. Не видал здесь такой? Кузов, лопаты, четыре колеса. Ошибочка вышла, хлопцы твои не подумавши увели.

Мужик искоса и как бы с недоверием посмотрел на Табунщикова. Он долго обдумывал услышанное, поглаживая подбородок, и наконец ответил, указав на груду железа под собой:

– Вот эти бронелисты на блокпост отвезешь, в Калиновку, так я мож поллитру тебе и дам. А нет, так и тикай отседа.

– Какой блокпост, дура? – не утерпел Табунщиков. – Машина, спрашиваю, где?

– А, вы турские, что ль, – припомнил мужик и хитро сощурился. – Вступайте в ополчение.

– Хрен тебе, а не ополчение! – вмешался Жеребилов. – Уазик верни!

Бобышев и другие зашикали на него – дело еще надеялись решить полюбовно. Но что-то вдруг случилось с мужиком. Он перевел на Жеребилова мутный взгляд, густо покраснел, раздулся, очевидно, приготовляя какое-то страшное ругательство, и вдруг запел, широко разинув рот:

– На площадь надо идти, – пробормотал Бобышев, грустно поглядев на мужика. – Может, в администрации кто-то есть. А этот, кажется, готов.

Команда оставила мужика допевать песню и двинулась на площадь. Все были понуры, и только Табунщиков шествовал впереди с невозмутимою миной. Позади неслись пьяные куплеты:

6

Тут автор принужден взять небольшую паузу и кое-что разъяснить. Действительно, читатель может задаться вопросом: как же так – ехали-ехали и вдруг попали в гущу самого настоящего мятежа, да еще в каком-то селе, на окраине мира, у черта на куличках?

– Но позвольте! – непременно выскочит кто-нибудь из зала, по-станиславски воздев над собою негодующий палец. – Па-азвольте!

– Быть не может! – вторя ему, возопит другой и, пожалуй, трахнет нашим романом об стол, так что в «Археобусе» лопаты подскочат и осыпятся на пол с глухим металлическим стуком.

И в самом деле – как же это, ведь ничто как будто не предвещало столь опасного приключения?

Но мы, во-первых, напомним, что в России, в иные периоды ее истории, случаются еще и не такие вещи, а во-вторых – может ли скептик поручиться, что и с ним однажды не произойдет, даже и в самое мирное время, точно такая же неприятность? Что однажды, отправившись с семейством на юг, к морю, и заехав по просьбе жены в какой-нибудь маленький симпатичный городок, он не увидит на улицах людей в балаклавах и самостийные флаги на здании горсовета, и даже – чем черт не шутит – молодого Ленина на броневике? Где они, эти пресловутые вероятности? В каких лабораториях высчитываются? Быть может, заставят скептика усомниться и другие детали. Откуда, например, у мятежников оружие? Это в селе-то, пусть и самом зажиточном? Где, у каких контрабандистов куплено? За какие, спрашивается, шиши? Но и здесь мы можем возразить скептику вопросом: а откуда оно вообще берется в таких случаях? Где достают оружие все повстанцы и мятежники, все путчисты и заговорщики мира? Ответ прост: оружием их снабжают таинственные силы. Именно они, эти силы, представленные обычно людьми в заморских погонах (иногда, впрочем, и своих), распахивают армейские склады, грузят на корабли ящики с винтовками и патронами и доставляют их в нужную точку планеты – туда, где на чью-то потребу созрел очередной конфликт. Силы эти существовали во все времена. Так, историки утверждают, что рабы под предводительством Спартака восстали, вооружившись ножами и вертелами с кухонь. Ну да, как же (усмехнемся мы), это вертелами-то они обратили в бегство римское хорошо обученное войско! В случае со Спартаком тоже, разумеется, постарались таинственные силы. Побывали они и в Покровском. Подробности этого события мы могли бы раскрыть, но не станем, из любви к умеренной недосказанности. Ведь во всякой революции, как и в женщине, должна оставаться загадка. Итак, все сомнения рассеяны? Скептики очистили зал? В таком случае мы продолжаем.

На площади царило приятное революционное оживление. Захваченная накануне администрация, длинное трехэтажное здание, выкрашенное светло-коричневой краской, была обращена мятежниками в штаб. За пару дней до описываемых событий ее бывший глава, турский ставленник и казнокрад, был церемонно выведен на площадь и публично выпорот казацкою нагайкой, к немалому удовольствию собравшихся поселян. На здании, как и повсюду, висел неподвижный в безветрии сине-зеленый флаг. В центре его, подобно солнцу, сияла покровская эмблема: пышный сноп золотой пшеницы, перевязанный рушником. В такой же флаг была завернута стоящая на площади статуя Ильича, которого мятежники не тронули, вероятно, смутно ощущая с ним некоторое идейное сродство (или же просто уважая в нем своего собрата-революционера). В сине-зеленой мантии Ильич смотрелся щеголевато, а в его позе, с протянутой вперед рукою, указывающей направление светлого пути, проглядывало теперь что-то тщеславно-бонапартистское. В здании напротив администрации находилось отделение Сбербанка, разгромленное еще в первый день восстания. Стеклянная дверь была разбита, свет внутри не горел, у входа белели разбросанные бумажки. В таком же плачевном состоянии пребывал и недавно открывшийся по соседству супермаркет «Березка». Рядом с памятником располагался пункт приема добровольцев, обычная палатка вроде торговой, в которой сидел за столом хмурый человек в казачьем мундире и, сгорбившись над бумагой, записывал желающих. Жиденький ручеек добровольцев был представлен несколькими подростками и двумя моложавыми старичками, которые беспрерывно чему-то стыдливо усмехались. Мимо них сновали камуфлированные люди, возившие в разных направлениях всякую всячину в тележках из супермаркета: одни – ящики с патронами, другие – мешки с песком, третьи – папки с какими-то бумагами. Тележки подпрыгивали и дребезжали на стыках брусчатки.

Однако бо́льшая часть народа толпилась за памятником. С четверть часа назад на площадь торжественно прибыла главная ударная сила республики – тяжелый советский танк ИС-2. Больше сорока лет эта боевая машина, названная в честь Иосифа Сталина, простояла на постаменте у въезда в Покровское. Танк был выпущен весной сорок пятого, но в войне поучаствовать не успел: пока эшелон с ним, поощряемый флажками обходчиков, ехал через всю страну, Егоров и Кантария уже взобрались на крышу Рейхстага. Впоследствии, с появлением более резвых новичков, он прошел основательную доработку и еще лет тридцать стоял на вооружении, пока окончательно не устарел и не перекочевал на тихий сельский постамент. Десятки, если не сотни таких машин разбросаны по дорогам нашего необъятного отечества. Многие из них уже не подлежат восстановлению и мирно ржавеют под ливнями, но некоторые еще не исчерпали свой ресурс и могут при необходимости вернуться в строй. Под их могучей броней поныне дремлет огромная разрушительная сила, и мощный четырехтактный двигатель еще может однажды заворочать своим тяжелым коленчатым валом. К таким относился и покровский «Иосиф Сталин». В первый же день мятежники сняли танк с постамента и отбуксировали в тракторную мастерскую, где местные умельцы, обступив его, как врачи пациента, перебрали двигатель и другие агрегаты машины и привели ее в рабочее состояние. Пушка была запаяна, да и снарядов к ней не было, но покровцы вышли из положения, установив на «Иосифа» парочку пулеметов. Первый из них, спаренный с пушкой, глядел из прозора башни справа от основного орудия, второй, курсовой, выглядывал ниже, рядом со смотровой щелью механика-водителя.

Восхищенные покровцы гудели, щупали броню и забрасывали вопросами экипаж. Наверху сидели два бойца в самодельных танкистских шлемах и молодцевато поглядывали вокруг. На башне белой краской были намалеваны серп и молот и две размашистых надписи, с одной стороны – «На Берлин!», с другой – «На Москву!».

– Сила! Зверь-машина! – раздавались голоса. – Пускай теперь сунутся к нам!

Здесь же, у памятника, в окружении кучки казаков, вооруженных охотничьими ружьями, стоял офицерского вида человек в особой, песочного цвета форме и немецком кепи с орлом. Физиономия его, строгая и сухая, была аккуратно выбрита, светло-русые, с рыжиною, волосы красиво, по-военному, подстрижены. Казаки же были, напротив, небриты и даже чуточку грязноваты, словно только что вернулись из долгого изнурительного похода, но все в замечательно высоких черных папахах, по виду – вылитые бояре. Судя по важности, написанной на их лицах, человек в кепи был какой-то большой начальник.

– Ну как проводка, Валюха? – крикнул он кому-то из танкистов. – Не закоротит?

– Нормуль, проверили! Еще сто лет ездить будет!

– Нехай Максимка еще «На Турск» намалюет! Для полного комплекта.

– Сделаем! – откликнулся второй танкист.

– А может, еще «На Вашингтон», а? – азартно крикнул мужичок из толпы. – Пускай «На Вашингтон» намалюет! Места хватит.

Толпа согласно загудела.

– Нет, пока рановато, – ответил песочный. – Всему свое время.

– Ладно, подождем…

Тем временем на площади появились археологи. Впереди всех шагал Табунщиков, отдавший свою сумку Жеребилову под предлогом того, что ему, как парламентеру, необходимо быть налегке. Бобышев со своим брюшком и хромоногий Юра едва за ним поспевали. Замыкал шествие Володя, который с каждой минутой становился все бледнее и шел, боязливо оглядываясь по сторонам.

– Эге, да у них уже и танки… – пробормотал Жеребилов.

– Это они с постамента увели, – объяснил Бобышев, не меньше его изумленный. – Он у них всю жизнь на въезде стоял, рядом со стелой. Неужто починили?

– Что я вам говорил? – поднял бровь Табунщиков. – Советская техника бессмертна.

– Смотрите, вон «Археобус»! – показал Герман.

Улица, откуда они пришли, за площадью продолжалась, и там, в угловом здании, в гараже для служебных машин, ворота которого были настежь распахнуты, стоял лупоглазый оливковый УАЗ, дремавший под сенью железной кровли в соседстве двух черных новеньких внедорожников. Над правой передней фарой его краснела знакомая надпись.

Табунщиков в два коротких взгляда оценил ситуацию и подошел к человеку в песочной форме.

– Ты главный? – спросил он, жестом останавливая других.

– Бригадир.

– Почему бригадир? – удивился Табунщиков.

– Что надо?

Тон, которым был задан вопрос, не оставлял сомнений в важности этого человека.

– У нас тут, начальник, машину увели. Вон там, в гараже стоит. Так нам бы ее вернуть, а то вещь казенная, вдруг поцарапают еще.

– А, вы турские? Слыхал. Ну, во-первых, не увели, а временно изъяли. А во-вторых, нам она сейчас нужнее. Для нужд обороны республики. Как только добьемся независимости, так обязательно вернем. В штабе можете расписку получить.

– Ага-ага. Я, собственно, так, больше для проформы спросил, чтоб сумления какая не вышла, – Табунщиков улыбнулся, напустив на себя простонародный вид. – Тут, опять же, насчет ополчения. Товарищи нам вступить предлагали, которые машину-то увели. Дело это, конечно, соблазнительное, особенно если за деньги… Да хотелось бы прежде понять: как она, эта ваша республика – всерьез или так, временное явление?

– Никаких шуток. Сначала с Турском разберемся, а там и до Москвы дело дойдет. Если потребуется, – веско добавил бригадир. – Народ наши действия поддержал, все окрестные села на нашей стороне. И сечевое казачество тоже, – он указал глазами на бояр в папахах.

– Так-так. А парламент у вас есть?

– А как же. Вон там, в администрации заседает.

– Двухпалатный?

– Не понял?

– Палата общин имеется? Палата лордов? Если не все лорды представлены, то это не парламент, милейший, а так, дерьмо на палочке.

– Издеваешься, сука, – догадался бригадир.

– Ну вот что, бригаден-генерал! – возвысил голос Табунщиков, отбрасывая ужимки. – Клал я на твою республику с прибором! Отдавай машину по-хорошему, иначе я тебе лопату в задницу воткну, да три раза поверну. Она у меня титановая, холодненькая, любой геморрой как рукой снимет. Давай так – машина в обмен на лечение геморроя? Могу и абрекам твоим здоровье поправить, а то они кислые какие-то у тебя. Кормишь, что ли, плохо?

Всего этого Табунщиков на самом деле не сказал – Жеребилов, Бобышев и другие уже волокли его прочь, в четырнадцать рук затыкая ему рот, из которого разило бедой, страшной бедой для всей команды.

– Не слушайте его! – возопил Бобышев, выкручивая ему запястье. – Он на войне контуженный!

– С сарая упал! – подтвердил Жеребилов. – Прям на темечко!

– Не обижайтесь на него! – смиренно воззвал Володя. – Он хороший! Но немного несдержанный!

– …И скажи спасибо, сука, что я сегодня добрый! – играя желваками, кричал вдогонку бригадир. За спиной у него голосили бояре. – Иначе ты бы у меня к стенке… По законам военного времени!

Сбившись в тесную кучу, в центре которой брыкался и рычал Табунщиков, команда спешно покинула площадь.

– Поздравляю! – сказал Бобышев, когда они свернули за угол. – Отлично управился! Король дипломатии.