В час, когда российский пролетариат готовился сбросить с себя ненавистное иго буржуазии, когда безвольный царевич в Кремле, окруженный мятежными генералами, подписывал роковой манифест, приготовляя отечеству годину тягостных испытаний, и кровавые бунты под Тулой, и злорадных германцев в касках, штурмующих Петергоф, когда моложавый труп в Мавзолее шевелился в своем хрустальном гробу, пробуждаясь от векового сна, в этот самый час «Археобус», корабль степей, распираемый железною прытью, бесстрашно мчался через поля. Бег его был стремителен и напорист, под капотом приглушенно гудел, ёкая бензиновой селезенкой, неутомимый серо-стальной, шестнадцатиклапанный двигатель Заволжского моторного завода.

Навстречу фургону летели столбы – фонарные, электрические, телеграфные, – бежали синие пикеты газопроводов, промахивали, желтея верхами, тонконогие столбики подземных кабельных трасс. На каждом из них виднелись буквы и цифры, почти неприметные издали, намалеванные обычно красною и черною краской: ЩЭ-25, ПЭ-УП, УКК, УТЦ, ТЩ-34 и прочее в том же духе, в самых причудливых сочетаниях. Это был своеобразный немой диалог, растянутый на тысячи верст бесконечной русской дороги:

– ТЩ! – предупреждал о чем-то, стремительно надвигаясь, один столб.

– ПЭ-УП! – гулко, словно эхо, откликался другой.

– УКК! – клекотал с тревогою третий.

Что было написано на этих столбах? Может, печаль земли русской, ее утробное глухое урчание? Археологам то не было ведомо. Сонно качаясь в люльке фургона, каждый из них думал о чем-то своем, равнодушный к мельканию пейзажа.

Василий Тарасович, например, думал о чистых носках. Те, что были на нем сейчас, он не снимал уже целых три дня и сильно смущался запаха, который явственно исходил от его туго зашнурованных ботинок. Еще он думал о своих дочерях, о том, что старшенькую, Томочку, в будущем году предстоит отдавать в школу, и что он, Жеребилов, совершенно не готов к этому факту, ибо втайне, как большинство отцов, предпочитал, чтобы его дочки всегда оставались детьми.

Табунщиков думал о «Критике Готской программы» Маркса. Он полагал, что Ленин в своих записках справедливо указал на капитальнейшее значение этого труда, в котором Маркс, сей белогривый муж, впервые дал столь подробное, точное и диалектически безупречное определение социализма. Еще он думал о тещином борще со свиными ребрышками и кислой капустой (Настасья Федоровна готовила непременно с кислой). В его сознании борщ и социализм незаметно соединялись в единое целое, в этакую идеальную духовно-материальную сущность, горячую и красную, как сама революция.

Юра вспоминал о своей милой «корове», транспортном вертолете Ми-26. В годы службы он испытывал к этой могучей тридцатитонной машине нежное, почти любовное чувство. Иногда в свободную минутку ему хотелось подойти и погладить ее, приласкать, приложиться щекой к ее холодному твердому боку, шепнуть какое-нибудь нескромное слово (что он и делал, когда поблизости никого не было). Вот и сейчас он мысленно гладил ее, ласкал, любезничал со своею «пташкой», и по всему телу его разливалось приятное ностальгическое тепло.

Володя думал о различиях ранних школ буддизма, в частности, об исчезнувшей школе с поэтическим названием ватсипутрия. Действительно ли ватсипутрия признавала существование атмана, то есть вечной и неизменной души? И если да, то в какой мере? Не является ли ватсипутрия той заветной ниточкой, которая связывает учение Будды с религиями Ближнего Востока? Все эти вопросы волновали его так же сильно, как мысли об одной юной особе с глазами лани и тонкими предплечьями, с которой он познакомился весной, в золоченом буддийском храме на окраине Турска, и с которой поддерживал теперь пылкую эротическую переписку.

Герман думал о палатке «Дрэгон», о том, как принесет ее домой и с трепетом новобрачного снимет с нее фирменную упаковку. Еще он думал о своих университетских дурнушках, об их жарких, нагих, целомудренных прикосновениях. Последняя дурнушка была у него два месяца назад, и с каждым днем его фантазии на этот счет, не находя себе естественного разрешения, приобретали все более мучительный характер.

Бобышев думал о жене и четырехлетней дочери, которые ждали его в турском пригороде, Ерхове, в маленькой крепколобой сталинке с прохудившимся потолком. Находясь вдали от дома, он думал о них более-менее постоянно, но особенно в тех случаях, когда хотел отрешиться от некоторых других, менее приятных воспоминаний. А именно – об одной восточнославянской войне, иные из которых Бобышев, ее участник, не отказался бы изгладить из своей памяти.

«Археобус» думал о девяносто втором бензине, о непонятном стуке в коробке передач, который давно его беспокоил; о том, что еще годочков пять он еще, пожалуй, покоптит, а там пора бы и на покой.

Столбы думали о бетоне, об арматуре, о сопротивлении материалов.

Поля думали о злаках, которые в них произрастают.

Коровы думали о надоях.

Травы думали о покосах.

Они скитались по степи уже без малого месяц, и временами команде казалось, что никакой Конторы не существует, как не существует и Турска и других городов, и даже их собственных семей, а есть только степь, поля и туманы и бесконечное странствие впереди. Но раз в неделю в кармане у Бобышева звонил телефон, и голос Володина, начальника экспедиционного отдела, интересовался, как там нынче погода, уродилась ли свекла, удобны ли конторские матрасы, что на служебном языке означало: долго ли они еще возиться будут, дармоеды чертовы? В заключение Володин осведомлялся, хватает ли денег на тушенку, после чего пропадал – до следующего выхода на связь. И снова смыкалось над ними хмурое небо, и снова бежали столбы, и снова летели и посвистывали за бортом усыпанные галками провода.

Эх, птица-тройка, кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла родиться, в той земле, что не любит шутить. Чудным звоном заливается колокольчик, гремит и становится ветром разорванный в куски воздух, летит мимо все, что ни есть на земле…

Изредка где-нибудь впереди, за холмом, поднимался дым далекого пожара. Что горело там? Старая ли шина, подожженная деревенскими мальчишками? Дом ли одинокого пьянчуги, уснувшего с сигаретой в зубах? Особняк ли местного богача, ограбленный восставшими мужиками? Археологи не знали ответа, но невольно ежились на своих местах и теснее прижимали к себе матрасы. В такие минуты «Археобус» казался им крепостью, в которой они были пусть и не слишком надежно, но укрыты от опасностей внешнего мира. Вся вселенная вдруг сжималась для них до размеров салона, пропахшего пылью, бензином и несвежей обивкой матрасов. Но тем роднее становилось для них это крохотное захламленное пространство, тем милее – каждая мелочь в этой резвой машине, уносящей их все дальше и дальше от дома, на север необъятной турской земли…