— Старик здесь уцелел, говорит, что с неделю назад немцы во время отступления угнали куда-то все население. Спрашивал я о партизанах, дед сказал, что их почти нет, поскольку близко передовая, много войск стояло, да и немцы ворвались в деревню, как снег на голову. Мужиков похватали — в сарай, потом за проволоку и увезли куда-то. Остались в деревне старые да малые.

Одновременно с нашим возвращением в штаб бригады приехали из штаба фронта полковник Ф. М. Савелов и военинженер второго ранга Миндлин. Аксючиц вскрыл адресованный ему пакет и несколько раз молча прочитал приказание. Нахмурился, легли складки на лбу, заходили желваками скулы. Хитрый Миндлин, предвидя бурю, пригнул голову к чемодану и будто ищет там что-то. А искать нечего: в чемодане всего-то смена белья, мыло, полотенце, черствый хлеб да две банки рыбных консервов. Савелов тоже нос в карту, а карта-то детская, школьная, от хозяев на стене осталась. Подполковник у окна. Смотрит куда-то вдаль, но, наверное, ничего там не видит; руки за спиной, пакет штаба фронта скомкал, видно, с трудом сдерживает себя. Но вот повернулся к приезжим и спросил ледяным, спокойным тоном:

— Так это что, смертный приговор бригаде?

Савелов оторвался от карты и миролюбиво обратился к Аксючицу:

— Ну зачем такие крайности, Владимир?

— Привык называть вещи своими именами, так воспитан. Почему же так? Чем, где и когда не оправдали себя люди бригады?

— Оправдали, и ни один человек не упрекает ни в чем ни бригаду, ни ее командира. Просто в Москве, несмотря на наши неоднократные протесты, кто-то не поддержал идею формирования бригады. Именно потому она расформировывается, а вернее, в том же составе частей и штаба переформируется в управление военно-полевого строительства. От фронта к тылу уже действует не одно такое управление. Но, зная традицию бригады, да и твою цель постоянно действовать вместе с войсками, а также успех этих действий, начальник штаба фронта согласился оставить твое управление здесь же, на рубеже Белого, непосредственно за войсками. Задача управления — быстрее создать запасной оборонительный рубеж для сражающейся здесь Тридцатой армии.

— Да, я все понимаю. И ту задачу, которую ставят сейчас перед так называемым «управлением». Но ведь тронется, обязательно тронется фронт, и опять потребуются такие мобильные инженерные войска с полками, а не какие-то саперные отряды с непонятными названиями, неавторитетные в войсках, да к тому же неподвижные, лишенные нужного при боевых действиях транспорта. По-вашему, выходит так: раз сегодня драп, то все согласны иметь бригаду, а если через сутки оборона, то давай управление? Что же значит: бригада — сколоченная, способная активно воевать часть или складная детская игрушка? Хамелеон, способный по обстановке быстро менять свой цвет?

— По-вашему, да и по-нашему, — зло перебил Савелов Аксючица, — все это, товарищ подполковник, ваши крайности!

— Не мои! Я не раз приводил пример: еще Кутузов при Бородине свел саперные части в бригады и подчинил их инженерному генералу Иванову, и при такой структуре они действовали гораздо успешнее.

Начавший злиться Савелов резко заметил, что Кутузов, конечно, авторитет, но есть приказ, а приказы на фронте положено исполнять, а не ревизовать.

— К черту! — крикнул Аксючиц. — Я лично переформировывать бригаду не буду! Вот вы приехали, этим и займитесь! А меня посылайте хоть командиром взвода. Без меня творите здесь, что вам приказывают приказ и ваша совесть. Но запомните: спор наш не окончен, пройдет несколько месяцев, и жизнь заставит нас формировать бригады — и по всем фронтам, а не в эксперименте, как сейчас. Мало того, не пройдет и года, мы будем формировать не только саперные бригады, но и целые саперные армии!

— Успокойся, Владимир. Переформирование бригады в управление ты проведешь сам, лучше тебя никто этого не сделает, — произнес твердо Савелов. — А уж раз тебе так тяжело, скажу правду: все в штабе фронта, все, в том числе и сам генерал Воробьев, полностью разделяют твою точку зрения. Но, что поделаешь, наверху по этому вопросу свое мнение. Ты лучше успокойся да распорядись: пускай нам с дороги чайку согреют.

Находясь в соседней комнате за тесовой, не доходящей до потолка перегородкой, я оказался в роли невольного свидетеля. В комнате Аксючица наступила тишина, только слышны были шаги подполковника — из угла в угол, — снова шаги да стелился густой табачный дым. Вот Аксючиц остановился, еще раз, очевидно, прочитал бумагу фронта и злым пинком ноги стукнул в перегородку:

— Начальника штаба ко мне!

Вошел, представился Савелову. Тогда я тоже, разумеется, не предполагал, что еще раз сведет меня с ним война, — весной 1943 года меня назначат начальником штаба инженерных войск 16-й (позже 11-й гвардейской) армии и я попаду в подчинение к полковнику Савелову Федору Михайловичу, начальнику инженерных войск армии Рокоссовского (позже Баграмяна). С Миндлиным мы были знакомы раньше. Аксючиц передал мне пакет фронта:

— Изучите. Подготовьте проект приказа по структуре Управления военно-полевого строительства и по расстановке отрядов и батальонов по рубежу. Исполняйте!

Губы у него дрогнули, он отвернулся к окну. Взглянув на Савелова и Миндлина, я вышел, приказав на ходу Гавриленко организовать приехавшим чай.

Управление вышло из Белого и встало в селе Комары, недалеко от города, расположившись и штабом, и тылами в садах вокруг церквушки. Это был наш рубеж. Меня назначили начальником производственного отдела управления. 30-я армия вела бои местного значения, линия фронта на ее участке почти не менялась. Весь руководящий состав штаба управления закрепили по участкам и батальонам. Часто наезжало фронтовое инженерное начальство, что говорило об особой значимости рубежа.

Как-то в конце сентября я был у начальника инженерных войск 30-й армии. Петров работал над картой дорог — видимо, готовился к докладу командарму. Усадил меня за стол, а сам продолжал работать. От нечего делать я разглядывал его карту и не удержался, чтобы не заметить, что вот по этой дороге войска пускать нельзя: хотя на карте дорога и есть, но вскоре она теряется в болотах. А вот здесь, показал на карте, есть новая жердевая дорога, продолженная немцами. Петров оторвался от карты, внимательно посмотрел на меня п спросил:

— Откуда знаешь?

Я рассказал, что сам там был, немцы меня с машиной в болоте минометным огнем накрыли; показал участок, где войска можно пропускать только ночью — днем противник просматривает дорогу. Да и сейчас, когда ехал, нее четыре километра противник сопровождал шрапнелью.

— А что тебя понесло по этой дороге, когда есть большак? — спросил Петров.

— Там тоже один километр — и просматривается, и простреливается. Да я почти всегда стараюсь ездить новой дорогой: район изучаю, может, пригодится когда.

— Правильно. Нужно все видеть и знать нашему брату саперу, как зайцу. Спрашиваешь, почему как зайцу? Так ведь говорят, что заяц и спит с открытыми глазами, вроде и спит, а все видит. Правда, до сих пор ни один из зайцев сам ещё не похвалился этим своим достоинством, но так утверждают.

* * *

В ночь с первого на второе октября, в 12 часов, меня разбудил зуммер полевого телефона. Нехотя высунув руку из-под шинели, взял трубку. Выслушав приказ, велел Гавриленко взять раздельно свои и мои вещи, погрузить в машину и быть у штаба через пятнадцать минут, еще попросил бросить в кузов запасные канистры с горючим — предстоял дальний рейс. На вопрос, зачем вещи, ответил: не знаю, звонил Меренков и так приказал, прямо от штаба поедем дальше.

Скользя в темноте по грязи, я торопился в другой конец деревушки, где было управление.

В комнате у керосиновой лампы, склонившись над картой, сидели Меренков, комиссар и представитель штаба фронта Миндлин. Накинув на плечи шинель, прислонившись спиной к белой кафельной печи, стоял подполковник Аксючиц и в задумчивости жевал мундштук погасшей папиросы, прислушиваясь к злобным порывам ветра. Увидев меня, Аксючиц прошел к дверям, обнял меня за плечи и подвел к столу.

— По данным фронта, — заговорил он, — сегодня на рассвете противник начнет наступление. Наиболее вероятное направление на нашем участке здесь — от Батурина на Канютино или Владимировку с выходом на Вязьму или между ними, через Ново-Дугино прямо на Гжатск, отрезая Вязьму. Вот сюда, на узел дорог, седлающих направление Батурино — Канютино, фронт выбрасывает четыре батальона. Все батальоны решением фронта сводятся в один минно-саперный отряд. Штаб отряда — наш левофланговый участок, который на машинах уже следует к месту назначения. Вы знаете, что начальник участка Норейко ранен, и замещает его воентехник первого ранга Борис Бутинов. Кажется, вы знакомы.

Я подтвердил, что действительно знаю Бутинова с первого часа войны.

— Бутинов — грамотный военный инженер, но не строевик. Да он и сам просит освободить его от командования таким большим и пока еще разбросанным отрядом.

Аксючиц замолчал, по привычке прошелся по комнате и не допускающим возражений тоном сказал:

— Вы просили когда-то, как вы тогда выразились, настоящего дела. Вот документы, выезжайте немедленно и вступайте в командование отрядом. Задача отряда — прикрыть направление инженерными средствами. Мины и прочее подбросит фронт своим транспортом. Все остальное — на ваше усмотрение, решайте сами, по обстановке. Между нами семьдесят километров. Бутинов окончил академию и будет вам хорошим помощником. Там сейчас батальонный комиссар Бочуля, с ним сработаетесь, это настоящий комиссар. Днем постараюсь прислать крепкого хозяйственника, пока там работник не из сильных. Вот вам приказ и карта.

Подполковник крепко пожал мне руку. Подошел Меренков.

— Ну это… как его… батенька мой. — И, не договорив, только махнул рукой и отошел в сторону.

Миндлин посоветовал торопиться: впереди несколько десятков километров раскисшего, немощеного большака да темная ночь.

Надрывно урча, машина вползла в заполненные водой разбитые колеи и растворилась в черноте непроглядной дождливой октябрьской ночи. Началась унылая военная дорога. Проснулся я от толчка: шофер резко затормозил, и машина сползла по мокрой глине в кювет. Навстречу нам низко над землей, прямо над самым большаком, проплыла немецкая «рама» — двухфюзеляжный разведывательный самолет — и короткими пулеметными очередями ударила по полуторке. Пробив в кузове в двух местах доски, самолет, не обращая больше внимания на нас, пошел в сторону Белого.

Светало. Ветер рвал и рассеивал тучи. Дождь прекратился, поднялись облака, местами на небе появились голубые окна. За лесом справа от дороги раздался грохот артиллерийской канонады, будто охнула земля от разрывов авиационных бомб. Не доезжая Ленина, свернули вправо, па Канютино. С каждой минутой шум боя нарастал. Дорога стала ровнее и суше, и все быстрее шли навстречу друг другу грохочущая громада боя и маленькая полуторка. Со стороны фронта потянулись машины с ранеными. Гавриленко остановил одну и спросил водителя:

— Как там, браток?

— Плохо, брат. Наступает, сволочь. Наверно, уже прорвался. Так что смотри, куда едешь!

Через несколько километров грохот боя заглушило ревом вражеских самолетов: в тесном строю на небольшой высоте шли от переднего края немецкие бомбардировщики, поливая придорожные кусты, перелески и дорогу пушечно-пулеметным огнем, сбрасывая бомбы при виде машин, мостов, маломальского скопления людей. Гавриленко быстро шмыгнул на своей полуторке прямо под мостик над суходолом. Дрогнула земля, мост над машиной будто подпрыгнул вверх, дождем посыпалась с него земля, зачавкали, впиваясь в дерево, пули. Мы выскочили из кабины и залегли у мостовой опоры, где и без нас уже лежали двое.

Минули показавшиеся вечностью минуты, пока самолеты прошли дальше, и, словно проснувшись, с еще большей силой загрохотал бой. Тут только я заметил, что мост подготовлен к взрыву: к стойкам опор привязано по нескольку зарядов тола, от крайнего заряда висел моток провода, а на земле лежала подрывная машинка; у второй опоры аккуратно сложен небольшой штабель противотанковых мин. Пока Гавриленко выгонял машину из-под моста, я спросил отлеживавшихся вместе с нами бойцов:

— Какой части?

— Из сто двадцать второго минно-инженерного батальона.

— А где комбат? Вы теперь входите в мое подчинение.

— Он полчаса назад здесь был. Вперед прошел, но не возвращался.

— Какая у вас задача?

— Подготовить мост к взрыву, минировать обходы.

Приказал ребятам немедленно по окончании подготовки моста отрыть щель — и с подрывной машинкой туда. Они ответили, что так и думали поступить.

— Нас под утро прямо на машинах по объектам разбросали, вот и торопимся. Ночью комиссар говорил, что на рассвете ждут наступления, — видимо, началось.

— Ну, счастливо, ребята, торопиться надо.

Самолеты возвращались, и мы шмыгнули с дороги на показанную на карте тоненькой линией лесную просеку, ведущую к деревне, где должен был находиться мой штаб. Вырвались из леса на небольшую, почти круглую луговину, пересеченную речкой. На ее возвышенном берегу вытянулись ниткой с десяток аккуратных сельских домов. Километрах в двух просматривался большак и спешившие по нему машины.

Штаб оказался в крайнем домике, в комнате с тремя окнами. Войдя, я увидел Бутинова и еще нескольких командиров. Поздоровавшись, представился и предъявил предписание комиссару Бочуле и Бутинову, который встретил его с нескрываемой радостью.

— Похоже, сегодня фрицы затеяли что-то всерьез, — заметил Бочуля.

Я ответил, что это действительно большое наступление противника с далеко идущими целями и что мы можем оказаться на главном направлении удара. Дорогу сейчас бомбили сразу около шестидесяти самолетов, в простой операции такого не бывает.

— Воздух! — раздался со двора голос часового, метнувшегося мимо окна в свежеотрытую щель. Одни бросились к двери, другие командиры поднялись со своих мест и в нерешительности поглядывали на начальство. Бочуля подошел к открытому окну: немецкие самолеты на большой высоте разворачивались на нас.