— Моста нет, — позволил себе перебить Ермолаева Аксючиц. — Он был заминирован, подготовлен к взрыву и вчера во время его бомбардировки немцами взорвался от детонации. Сейчас мы возводим там низководный мост. Работам мешают авиация и артогонь противника.

— Значит, обстановка еще хуже, чем предполагают у нас в штабе фронта. Так вот, вашей бригаде генерал Воробьев ставит следующую задачу: обеспечить армии постоянное и устойчивое пользование низководным мостом, который вы делаете сейчас, навести еще такой же мост как запасной и пару ложных. Лучше возводить мосты затопляемыми. Надежно обеспечить их охрану, организовать на переправах комендантскую службу. Далее: вывести из боевых порядков свои части, находящиеся сейчас западнее Белого, и всей бригадой встать на возведение запасного рубежа Тридцатой армии, прикрывающей город.

С двадцать первого июля Тридцатая армия входит в состав Западного фронта. Действовать в полном контакте с командармом Тридцатой, но оставаться в подчинении фронта. Небольшой оперативной группе вашего штаба встать в самом Белом, остальной части — в ближнем тылу. Повторяю: город бомбят, он плотно обстреливается артиллерией противника.

Ермолаев, явно торопясь, уехал.

— Дела, видимо, действительно плохи, раз уж генералов используют как офицеров связи, да и то только с устными распоряжениями, — размышлял Аксючиц вслух. — И Тридцатую армию вводят, по существу, на встречный бой прямо из резерва. А с другой стороны, пока есть резервы, армия цела и, значит, общее сражение еще не проиграно. А на нашем участке трудно еще и потому, что, думается, мы оказались в полосе направления главного удара противника. Ну, ладно, давайте вашу карту, — обратился он ко мне. — Решаю так: резерву форсированным маршем следовать на Белый и сосредоточиться здесь. Всем двигаться только лесными дорогами, на большак не вылезать. Там и без нас толчея будет, армия идет, не полк. Вам с небольшой группой командиров разведки, оперативного отдела и связи с минимальным охранением следовать со мной непосредственно в Белый. Остальному составу штаба, тылам, батальонам Норейки и Карлова, ни в коем случае не заходя в город, выйти в район Комаров и Шайтровщины, они почти рядом, и встать там. Выход через полчаса. Поднимайте людей.

В те июльские дни Белый был страшен. Немцы рвались к сходящемуся в городе узлу дорог от Смоленска, Вязьмы, Сычевки, Ржева и Нелидова. Немецкие снаряды и бомбы в пыль стирали еще вчера чистенький, бело-зеленый, живой и радостный городок. Жестокими были бои в воздухе — хозяйничал противник, но летчики нашей авиации сражались с превосходящими силами врага героически, немецкая авиация действовала с методичностью маятника: одна волна отбомбит, отстреляется, через час жди другую. И все равно непрерывно идут люди через полыхающий огнем и дымом, ставший черным город Белый, идут, чтобы, пробившись через него, врыться в землю и встать насмерть. Молча, стиснув зубы, держась за лафеты орудий, мертвой хваткой вцепившись в постромки конных упряжек, бегут бойцы и исчезают в грохоте разрывов, в пыли обваливающихся зданий. Исчезают, чтобы снова возникнуть в стремительном броске через простреливаемый пустырь у кладбища по ту сторону города или навеки остаться у переправ, на улицах Белого, в пепле пожарищ.

Переправы держат и войсковые саперы армии, и саперы полка Большакова. Они не отчаиваются даже тогда, когда немецкие бомбы рвут у них под ногами только что наведенные мосты. Им, саперам, ни на минуту нельзя остановить войска у переправы или остановить пылающую автомашину на мосту или бьющихся в агонии лошадей артиллерийской упряжки. В крови, в ранах, ссадинах и ожогах, разбирают они горящие здания, бегом несут к реке тлеющие бревна, лезут в воду, чтобы заделать пробоины в мостах, наводят новые звенья, и вдруг кто-то, тихо охнув (пуля или осколок?), исчезает в воде. И тихая Обща разносит их тела по своим мелким июльским плесам…

Армия прошла через город и остановила противника, а местами даже несколько потеснила его. Стихло в воздухе. Одни саперы, балагуря у мостов, курят и поглядывают на небо: не вынырнул бы неожиданно с большой высоты стервятник. Другие помогают похоронной команде — бродят по улицам, разыскивают погибших, хоронят в братских могилах на окраине города, где кладбище.

— Вот так-то, начальник штаба. А ты партизанить просился.

Мы с майором шли по бывшим улицам бывшего города, который обозначился теперь лишь почерневшими фундаментами да печными трубами. Обходили многочисленные воронки: то поменьше от снарядов, то гигантские от тяжелых авиабомб. Маячили на пути полуразрушенные домишки, какие-то сарайчики, остатки заборов, одинокие ворота, как памятники жизни, бурлившей здесь сутки назад. Сиротливо стояли чудом уцелевшие несколько двухэтажных зданий в центре города на левом берегу Обши.

Подошли к своему штабу, вернее, к его оперативной группе, расположившейся в деревянном рубленом домишке с сараем и каким-то навесом. Под него поставили и замаскировали жердями машину, с тем чтобы при необходимости завести мотор и, не разбирая маскировки, вылететь пулей на улицу, благо домишко на самой окраине.

Просмотрев донесения, Аксючиц вдруг попросил меня достать бритву и узнать, нет ли среди бойцов бывшего парикмахера. Все свое у него осталось с тылами в чемоданчике. Затем подошел к висевшему на стене в рамке осколку зеркала, снял пилотку и сказал вполголоса: «Вообще в условиях войны лучше без шевелюры».

Я взглянул на черно-смоляные волосы Аксючица: по ним серебристой нитью рассыпалась седина, которой, казалось, вчера не было и в помине. Пояснений не требовалось: нашлись и бритва, и помазок, и мыло у запасливого бойца, отыскался и парикмахер.

А утром не только сам майор, но и вся его оперативная группа сверкали па солнце начисто бритыми головами. Аксючиц хохотал до слез: «Вот так-то оно лучше, баня реже понадобится, да и мне своих легче отличать будет».

Юго-западнее города почти непрерывно перекатывался гул близкого боя, а по центру и району кладбища на выходе к передовой, будто нехотя, лениво постреливала немецкая артиллерия. То и дело в небе показывались одиночные вражеские самолеты, следили за переправами, вели разведку, изредка и вяло бомбили пустые улицы. Город был мертв, стоянка частей в нем запрещена. Только командный пункт Аксючица по-прежнему ютился под навесом у сарайчика.

Как-то днем на позициях прокатился странный гул: будто из сухопарника мощного паровоза короткими очередями выбрасывалась струя пара. Все вскочили: что за чертовщина — железной дороги вблизи и в помине нет. Может быть, очень близко друг от друга расставили мины и поле сдетонировало? Не похоже и маловероятно. И только вечером, когда из штаба армии вернулся воентехник Кузьмин, узнали, что такой рев издала (и сразу укатила) проходившая испытания реактивная установка, любовно прозванная позже «катюшей».

Под Белым обе стороны вгрызлись в землю, и бои временно приняли позиционный характер.

* * *

B городе смыло дождями смрад и пепел, зазеленели пустые улицы. Изредка покажется одичавшая кошка, но лишь только мы позовем ее, как она стремглав бросается в бурьян или в какой-нибудь подвал. В каменном двухэтажном доме на главной улице уже вставили стекла и приступили к работе гражданские районные организации. Бригада продолжала выполнять свою задачу: минировали, посылали группы разведки в тылы противника, содержали мосты, трудились на запасных позициях 30-й армии. Но постепенно таял обстрелянный с первого часа войны командный состав: отозвали в другие части Морева, старшего политрука Исаева, лучшего командира бригады — командира ее первого полка Большакова и других. Вадим Макаревский пошел в непосредственное распоряжение генерала М. П. Воробьева.

Вернувшись из поездки по войскам и в штаб армии, ставший уже подполковником Аксючиц радостно объявил:

— Ну, дождались! Завтра армия наступает! Наша задача — пропустить войска без потерь через наши минные поля и другие заграждения. Проходы надо выполнить совершенно незаметно в ночное время, не обнаружив себя. Пойдем ли мы за армией, пока неясно, все будет зависеть от успеха наступления. Наши части я все уже объехал, указания дал. А сейчас готовь машину-полуторку, — приказал он мне, — поедем вдвоем на передовую, проверим, как действуют наши ребята и что там будет происходить вообще. Ты ведь академии не кончал, это будет продолжением твоей «академии».

Побывав еще раз в своих батальонах, попали под огонь одинокого «мессершмитта». Он устроил соревнование в изворотливости с нашим шофером и проиграл его, правда успешно погоняв меня и Аксючица по придорожным канавам. В сумерках, оставив свою полуторку в глухом овражке, мы добрались до стрелкового полка, седлавшего большак Белый — Черный Ручей. Подполковник ушел искать командира полка, а я, с его разрешения и договорившись о времени встречи, пошел дальше к переднему краю, к стрелковым батальонам и ротам.

Где согнувшись вдвое, а где и в полный рост бродил по позициям в густых сумерках, проверял действия саперов, запоминал, как и что оборудуется. Противник вел себя спокойно: изредка отстукает короткую очередь пулемет; на наших позициях или дальше за ними сухо и зло рванет порой одинокий снаряд, осветив на мгновение позиции, но на него вроде бы и внимания не обращают — обстрелянные уже люди, — только взводный прикажет ближайшему бойцу: «Пройди-ка, посмотри, не задело ли кого?» В окопах полного профиля или за насыпным валиком по сырым местам прикорнула пехота.

Пора возвращаться. На обратном скате рубежа вижу замаскированные танки, калибром поменьше — орудия, около них копошатся бойцы-артиллеристы. Уже совсем стемнело. Подошел к полуторке, но Аксючица нет. Отправился бродить еще, осваивать «академию». Опять замаскированные танки, орудия большого калибра и неторопливая солдатская жизнь, будто не им через несколько часов подниматься и идти вперед, к неизвестности. Прошуршал над головой тяжелый снаряд и разорвался, видимо, в самом Белом.

Спустился в крутой овраг, напился из какого-то маленького ручейка: вода с глиной и каким-то неприятным привкусом. Вблизи тихий говорок. Подошел. У почти потухшего крошечного костра трое: один из них мирно спал, положив голову на вещевой мешок, двое других разговаривали вполголоса. Прикурил от уголька, сел рядом. Никто не спросил меня, кто я, откуда и зачем здесь. Никто не удивился: десятки людей за день подсаживаются к огоньку в овраге, может, к своему последнему огоньку. Что спрашивать?..

В бровку оврага ударил немецкий снаряд, посыпалась сверху земля, и где-то там, над головами, взвизгнули осколки.

— Счастливо подавиться! — бросил вверх, к разрыву, пожилой боец, укладывавший в вещевой мешок незатейливый свой багаж.

Его собеседник, парень лет двадцати, при взрыве вздрогнул, но продолжал спокойно ковырять штыком в горячем пепле.

— О чем вы? — спросил я старшего.

Тот поднял на меня аккуратную бородку лопаткой, бросил быстрый взгляд на едва заметную шпалу в петлицах и, завязывая мешок, ответил:

— Подавиться — это я немцу. Тут у нас деловой разговор шел, а он, подлец, снарядами швыряется, разговаривать мешает.

— Дальние сами-то? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Из-под Торжка, одной деревни. А вы кто?

— Сапер.

— Нужная специальность. Еще по финской помню…

— Дядя Иван, — перебил молодой боец, — вот переберемся сейчас в передовую траншею, утром наступать. А вещмешок куда?

— Да в зубах понесешь, — отшутилась борода.

— Не, в самом деле, куда?

— От дура, детина! Ты о башке своей думай, а не о вещмешке. Ну, старшине сдашь.

— Да у меня в нем фотографии!

— А, ну это важно. Положил бы эти фотокарточки в карман, кто же их в вещевом мешке носит?

— В кармане? Это чтобы в случае чего да поганым фрицам в руки попали?

— Что за фотографии? — не вытерпел я.

— Да невестины, — ответил старший боец. — Невеста у него в деревне осталась. Вот и печалится все.

— Дядя Иван, так, говоришь, когда в атаку пойдем, бежать вперед пригнувшись?

— Всенепременно, но не особенно, а то если и не споткнешься, так и свои сбить могут. Ну, а ежели того, то наверняка головой вперед падать будешь. А про пули ты давеча спрашивал, так им пути не заказаны. Однако и здесь особо не гнись, своей роковой все равно не услышишь, не успеешь. И не ленись и не храбрись зря: где залегли, сразу перед собой лопаточкой бугорок окапывай, как давеча взводный вразумлял.

Разговор сам собой смолк. У ближней группы пехоты слышались такие же тихие голоса, мерцали во тьме огоньки цигарок. Боец с бородой встал, сноровисто закинул вещмешок за плечи, винтовку через плечо, пнул йогой спящего и обоим приказал: «Поднимайтесь быстро, выдвигаться скоро. — И, подавая мне руку, пожелал: — Ну, будь жив, сапер…»

Рассветало. Стоим с Аксючицем у своей машины. По низинам пополз туман. Внезапно заговорила вся наша артиллерия, зачертили воздух наши самолеты, позже рванулись танки, и с извечным «урра-а-а!» пошла пехота. С рубежа, где уже была капитально обжита каждая землянка, армия пошла в наступление и, смяв противника, продвинулась местами на двадцать пять километров. Но то ли выдохлись, то ли такое расстояние было дано сверху, встали и вновь врылись в землю.

Я бродил по траншеям, из которых только что выбили противника, заснял схему обороны одной из его ключевых позиций и — благо подполковник уехал в бригаду — вместе с шофером Гавриленко отправился по большаку вглубь только что освобожденной территории. Набрал зачем-то немецких гранат и мин, обезвредил все это имущество и положил в кабину, под сиденье, а взрыватели рассовал по карманам. И невдомек мне было тогда, что наступала сегодня армия, начальником инженерных войск которой мне предстояло стать в 1944 году.

Вдоль дороги — разбитые или сожженные деревни, бесчисленные немецкие и свежие наши таблички: «Мины!», «Мины!», искореженные вражеские машины, реже танки, пушки и березовые кресты на немецких кладбищах. Жалко не было, было противно: земли русской захотели, вот и получили ее сполна. Дальше дорога простреливалась снайперским, минометным и пулеметным огнем, и до командного пункта полка пришлось добираться пешком, а иногда и ползком по дорожному кювету. Когда вернулся к оставленной за сараем полуторке, Гавриленко рассказал мне: