Я приказал всем командирам немедленно отправиться в укрытия. Со мной остались Бочуля и Бутинов. Подойдя к окну, я увидел, как шесть «мессершмиттов» спикировали на деревушку, обстреляли улицу и ушли в сторону фронта. Спросил Бочулю, как с транспортом в самом штабе. Тот ответил, что не ахти, но выкручиваются, а для меня есть почти новый горьковский пикап.

— Личный состав батальона из-под Шайтровщины еще не прибыл, — сказал Бутинов, — ему топать пешком полсотни верст. Два новых батальона от штаба фронта подошли часа полтора назад, встали вот здесь, в лесу. — Он показал по карте. — Вооружены, батальоны слабо — все забирает пехота. Комсостав участка частично здесь, частично вышел на рекогносцировку. Должен был еще ночью прибыть представитель штаба армии, но пока никого нет.

К дому подошла грузовая машина и, быстро высадив двух военных, умчалась. Вошли начальник связи управления военинженер Козлов и незнакомый мне капитан в безукоризненной кавалерийской форме по фамилии Ильенков. Вытянувшись по струнке, он доложил, что прибыл на должность помощника по материально-техническому обеспечению.

Дорогу периодически бомбила немецкая авиация. Посланный для связи со штабом 30-й армии командир вернулся ни с чем. Доложил, что штаб армии под ударом противника со своего места снялся, и где находится, пока никто не знает. Фронт прорван, наши части с тяжелыми боями отходят, толком не разобрать, где свои, а где части противника. Трудно было представить, как он выскочил из этого слоеного пирога.

122-й минно-инженерный батальон тоже доносил, что фронт противником прорван и враг быстро продвигается на Канютино. Батальон получил указание фронтового командования: после выполнения задания вернуться в непосредственное подчинение фронта и прибыть под Вязьму, в район Касни, где находился и сам штаб фронта. Потому сообщалось, что батальон выходит из состава отряда и прекращает связь. А дальше шла короткая приписка: «Нахожусь на большаке в голове батальона. Близко вижу немецкие танки, идут на меня. Рву мосты, минирую, отхожу с боем».

Новая группа немецких бомбардировщиков налетела на деревушку, но, отбомбив только с одного захода, ушла к дороге и присоединилась к самолетам, «утюжившим» большак почти на бреющем полете.

Вылезли с Бочулей из щели, отряхнулись, осмотрелись: пыль, взрывы, только кое-где просматривается проезжая часть дороги. Показалась танковая колонна противника, но вот перед головной машиной взлетел мостик на болотине, и танки пошли в обход. Однако и на обходе, видимо напоровшись на минное ноле, передний танк встал сразу, второй завертелся на одной гусенице и вдруг густо, по-черному задымил. Остальные машины пошли в обход по большой дуге. И тогда перед ними замелькали фигуры бойцов минно-инженерного батальона. Они исчезали перед танком или под ним, следовал взрыв, и машина загоралась, начинала чадить; наш боец в сторону от танка не отползал — его уже не было. Фашисты не выдержали такой рукопашной схватки и пошли на Канютино через лес.

Пыльные, задыхающиеся, подбежали командиры, уходившие на рекогносцировку рубежа. Они сообщили, что наши части отходят группами; немцы на дороге и по всем проселкам. Саперы минного батальона ведут себя героически, многие гибнут под гусеницами танков. Еще час-другой — и нас здесь отрежут, надо немедленно прекращать разведку и спасать людей, ведь многие безоружны.

Другого решения быть не могло, главное — спасти людей: и тех, кто притаился и ждет приказа невдалеке в лесу, и тех, кто должен идти из Шайтровщины. Может, Аксючиц вернул их? Медлить было нельзя. Вызвал связных, приказал седлать для них коней. В это время на взмыленной лошади подлетел лейтенант и, не слезая с коня, через окно сообщил:

— Комбат приказал доложить, что стоим в указанном месте, батальон сосредоточен, строго замаскирован, пока авиацией не обнаружен. Ни мин, ни взрывчатки, ни винтовок, ни патронов, которые фронт должен был доставить, до сих пор не получили. Поэтому в активный бой вступать не можем. Либо фронтовые машины нас не нашли, либо их разбили, а может быть, судя по обстановке, фронт изменил решение. Комбат собрал все оружие в отдельные взводы и выставил их в охранение со стороны большака. Просит ваших дальнейших распоряжений.

Я обратился к связным (из одного батальона их теперь оказалось двое):

— Времени па письменные распоряжения нет. Точно и отлично запомнить: противник продолжает развивать наступление и вышел танками в район Канютина. Связи с управлением и штабом фронта нет, Приказываю поддерживать двустороннюю связь со мной. Штаб армии снялся в неизвестном направлении. Приказываю скрытно сосредоточиться к полуночи в районе села Печатники, что левее большака в направлении от Белого на Вязьму. Отходить лесными дорогами или просто лесом. Главная задача — спасти личный состав от уничтожения. Если Печатники противником заняты, не ввязываясь в бой, продолжать движение лесом и сосредоточиться в пяти километрах севернее Андреевского. Напомнить всем командирам, что отсутствие приказа не оправдывает бездействия, тем более в такой обстановке, как сейчас. До получения от всех командиров доклада о выходе я с оперативной группой буду на старом месте. Остальной состав штаба участка под командованием капитана Ильенкова с этого часа следует в направлении Печатников.

Со мной остались Бочуля, Бутинов и еще несколько командиров штаба нашего сборного саперного отряда; из машин — только мой пикап, Гавриленко с нашей полуторкой вернулся в штаб управления.

Смеркалось. За спиной, на востоке, перекатывался, временами совсем стихая, шум боя. В потускневшем вечернем небе, прослеживая лесные дороги, маячили немецкие разведывательные самолеты. Бочуля высказал предположение, что они нас здесь и накроют. Но до возврата связных не было и речи, чтобы сниматься. А вот и они. Комбаты доложили о выходе на марш. Под пулеметным огнем немецкой «рамы» мы на пикапе вырвались из деревушки.

Догнали свой штаб и всю ночь пробирались то на машинах, то тащили их на себе. Где-то в лесу временами возникали короткие перестрелки. Кто стрелял? В кого? Попробуй разберись. Набрели на трех командиров, пробивающихся на восток. Оказалось, они из штаба армии. Но ничего нового: оторвались от штаба, который отходит лесом, но где, не знают.

К рассвету выбрались в район Печатников и удачно связались с уже прибывшими туда двумя батальонами. Вызвали комбатов — обстановка требовала совета. А складывалась она для нас весьма скверно: немцы вышли на узел дорог Холм — Жирковский, Путь на Вязьму был для нас отрезан: противник вышел через Тренитово на Ленино, что всего в шести километрах от Печатников, и, оставив небольшие гарнизоны на станциях Никитинка и Владимировка, продолжает движение на восток. Печатники оказались более чем в полукольце, связи со штабом фронта нет, штаб армии как таковой не существует. Путь на Шайтровщину и Белый, к управлению, отрезан. Да и где оно сейчас? Белый глубоко в тылу противника. Печатниками и прилегающими населенными пунктами и лесами опять стали интересоваться разведывательные самолеты противника. О батальоне из Шайтровщины не поступало никакой информации. Значит, он в тылу врага? Что с ним? Может, Аксючиц, находясь ближе, все же удачно решил его судьбу? Или батальон сражается? А вдруг разгромлен? Или где-то отходит, как и мы? Обсуждение обстановки с комиссаром, Бутиновым, Ильенковым и комбатами завершилось следующим образом.

— Время идет, — сказал я, — решаю так: Бочуля с Бутиновым принимают на себя штаб и оба батальона. Не выходя на большие дороги, лесами, избегая соприкосновения с противником, выводят людей в район Андреевского. Если обстановка потребует, отходите в район Ново-Дугина. Если благополучно достигнете Андреевского, попытайтесь связаться со штабом фронта; добиться полного вооружения людей, получения боеприпасов, мни, взрывчатки и всего, что к ней полагается. Это первый вопрос.

— А второй? — спросил комиссар Бочуля.

Я ответил, что второй вопрос в том, что надо спасать батальон, отрезанный в Шайтровщине, спасать или хоть что-нибудь узнать о его судьбе.

— Все так, но как это сделать? Большак даже во Владимировке перерезан, а что там глубже, и подавно не знаем.

— Значит, надо узнать. Попытаюсь прорваться к батальону: мы не смеем его бросать. Попытаюсь. Если удастся, буду выходить вместе с батальоном, без него меня не ждите. Может быть, узнаю что-то и об управлении. Сюда Аксючиц отойти не мог, видно, здесь у противника одно из главных направлений удара. У комиссара есть другое мнение?

— В принципе у комиссара другого мнения нет, — ответил Бочуля. Он посмотрел на кружащийся над деревней немецкий самолет-разведчик. — Только по долгу комиссара за третьим батальоном следует идти мне.

Я не согласился: обстановка трудная, а здесь у нас два еще толком не изученных батальона, и в такой кутерьме нужна жесткая дисциплина. Комбатам может понадобиться помощь кадрового опытного политработника. Кроме того, оба комбата — майоры, у них в петлицах по две шпалы, и у Бочули тоже две шпалы, а у меня только одна. Да и по возрасту я чуть ли не в полтора раза моложе его. Или у комиссара и теперь есть другое мнение?

— Нет у комиссара другого мнения. А как ты думаешь пробиться к батальону?

— Машиной. На пикапе.

— Да ты с ума сошел!

— Но другого пути нет. С батальоном, если он еще существует, надо связаться сегодня, сейчас, а до него — сорок километров, да еще, наверно, с гаком. Может быть, уже сейчас поздно, но завтра будет поздно и подавно.

— А какой дорогой?

— Сейчас дорога одна — по большаку, через Владимировку.

— Так ведь убьют! Там хоть и небольшой гарнизон противника, но ведь это враг!

— Подумал, комиссар, понимаю, но семь бед — один ответ. Или ты думаешь, что, если батальон погибнет, у меня голова уцелеет? Нет, друг. Если суждено погибнуть, то уж лучше в бою. А через Владимировку махну с расчетом на «дурака», на внезапность. Если и заметят на пути туда, стрелять не будут — машина к ним идет. Ну, а уж как ворвался во Владимировку, тут, как говорится, волка ноги кормят. И первым огонь открывать не буду.

— Убедил, — коротко ответил Бочуля и приказал Ильенкову: — Товарищ капитан, подготовить пикап начальника, он поедет на нем через фронт, к батальону в Шайтровщину, предупредите об этом шофера, В кузов — запас горючего. В кабину и в кузов — патроны для автомата, винтовку у шофера сменить на автомат.

— Сопровождающих? — спросил Ильенков.

Я ответил, что сопровождающих не надо, только надо захватить с собой начальника связи управления, он здесь, с нами, ему все равно как-то в управление попасть нужно.

Ильенков вышел. Через несколько минут появился военинженер Козлов. Один из комбатов дал мне свой парабеллум, я отказывался, но он настоял, и это сильное трофейное оружие улеглось во внутреннем кармане моей шинели.

Доложили, что машина готова. Потеснив на сиденье гранаты, я сел в кабину и спросил шофера, знает ли он, куда едем и не боится ли. Боец ответил, что, дескать, война же, товарищ начальник.

Положил автомат на колени, полностью открыл боковое стекло, то же сделал шофер. Быстро пожали руки на прощанье, кто-то что-то еще говорил, советовал напоследок. Козлов махом впрыгнул в низенький кузов пикапа, и машина вырвалась из деревни.

Хмуро на душе. Возмущала неразбериха, отсутствие связи, неготовность к отражению наступления. Почему даже маленький мой отряд стали собирать только за несколько часов до боя, да и то так бестолково? И чем занималась разведка? И вот попали мы, как кур в ощип, еду теперь черт знает куда, через фронт, и отдает это авантюрой, но другого выхода нет…

Машина выскочила с узкой лесной дорожки на большак и повернула на северо-запад, на Владимировку; и сразу исчезли раздумья, все внутри собралось в какой-то нервный комок.

Дорога пуста, ни одной машины, ни одной живой души. Вдоль нее разбитые конные повозки вместе с упряжками или без них, обгоревшие автомобили.

— Мертво, — бросил шофер, не отрываясь от дороги. — Так, значит, прямо через Владимировку?

И хотя с диким напряжением ждали мы этот поселок, а показался он как-то сразу, неожиданно. Кое-где над крышами струились дымки, но улица была пуста. У нескольких домов, прижавшись к ним, темнели машины.

— Товарищ начальник, машины серые, немецкие, — скорее прошептал, чем сказал шофер.

— Вижу, — ответил я, кладя автомат стволом на открытое окно и придвигая к себе гранаты. Крикнул Козлову: — Ложись в кузов! — И шоферу резко: — Полный, самый, самый полный! Остановка для нас — смерть!

Машина будто рванулась и на предельной скорости влетела на улицу.

Около замаскированного танка вскочили несколько немцев, которые перед тем были заняты едой, и исчезли без выстрелов. Пикап продолжал свой сумасшедший бег по улице. У каких-то машин тоже копошились солдаты, некоторые из них с явным недоумением поглядывали на нас.

«На «дурака», — мелькнуло в сознании сказанное мной комиссару. И только когда пикап был почти на выезде из Владимировки, началась запоздалая автоматная стрельба, но уже за спиной. Шофер, не сбавляя скорости, выругался:

— Гады! Расположились, сволочи, как дома. Один танк в охранении, да и то танкисты жратвой заняты. Сюда бы хорошую роту да один-два танка — пух бы полетел от них!

Под затихавшую стрельбу выскочили на открытый большак. Посмотрел через заднее стекло: Козлов с серьезным видом грыз черный сухарь. Взглянул на шофера — по его лицу стекали струйки пота. Похвалил его и сказал, что так же надо проскочить и остальные деревушки, хотя немцев там, возможно, не будет. Через несколько километров остановились и прислушались: погони не было. Видимо, фрицы решили не связываться с малявкой-легковушкой, которая и так сама мчится к ним в тыл на верную гибель. Хотя могут по радио сообщить своим частям в районе Белого о нашем появлении.

В других деревнях немцев не было, только стояли у хат замаскированные в тени деревьев наши санитарные машины и повозки, просто грузовики. Это были госпитали, командование которых также потеряло связь со своим начальством и не знало обстановку. Мы накоротке останавливались, информировали врачей о том, что знали сами, и рекомендовали вывозить раненых лесами, минуя Владимировку. Было заметно, что они мало верили в то, что мы на машине проскочили у немцев на глазах. Уговаривать было некогда, а приказать не могли: были и постарше нас в звании. Местного населения по деревням было очень мало, а те, кто осторожно выглядывал из-за занавесок, отвечали, что Белый, кажись, занят противником; к ним немец еще не заходил, народ — кто еще вчера на восток ушел, а кто в лес, на партизанскую базу, а другие, кому бояться особо нечего — ни в армии никого своих, ни партийцев, ни комсомольцев, имеющие судимость, да немощные старики, — вот по домам сидят, ждут своей судьбы. Да некоторым и идти-то некуда.