Идут небольшие операции по оказанию инженерной помощи действующим полевым войскам. Строим блиндажи, укрепляем мостики. А тут еще как будто прорвались небеса, зарядили серые обложные дожди. В лесах мокрядь, просушиться негде. Дороги раскисли и почти исчезли с лица земли: кругом вода и вода, не различить, где колея, а где дорожный кювет. Порой из этой грязи торчат трупы лошадей, остовы разбитых машин и повозок. Люди молчаливы, ни смеха, ни шуток. Злы на все, стиснуты зубы, не подойдешь. Только и радости, что в такую гниль попряталась немецкая авиация.

Недалеко дробная — то чаще, то реже — перестрелка, нередко рванет воздух взрывом снаряда. Низко, почти задевая верхушки деревьев, бесконечно ползут косматые тучи, сеют непрерывным мелким изнуряющим дождем, будто не июль на дворе, а октябрь.

Идут к переднему краю бойцы пополнения. Им навстречу бредут по грязи раненые, молча, понуро, головы опущены, на вопросы встречных не отвечают. Да и редко кто спросит; и так все знают, каково под Великими Луками.

Не на станцию, а прямо на перегон притащил и оставил несколько вагонов с ополченцами маленький маневровый паровозишко. Высыпал парод из товарняков, кто в форме, а кто и просто так, в гражданском. Жмутся под дождем, выстраиваются, а оружия маловато. Не понять сразу, кто и зачем выгрузился.

Резко усилилась стрельба на переднем крае, в дробь пулеметов ворвались частые выстрелы мелких пушек. Танки, что ли? Оставили в батальоне легковушку майора, выдвинулись вперед на двух грузовых машинах — пытаться продвинуться на «эмке» бесполезно.

К Аксючицу подошел военный и представился:

— Капитан Иванов, начальник эшелона с ополченцами. Приказано сдать в действующий здесь стрелковый полк. Не вы будете командиром полка?

Аксючиц гневно сверкнул глазами:

— Полк действующий, это не только слышно, но и видно: вот он, почти весь на виду. Но как же это вы привезли в истрепанный в боях полк почти безоружных людей?

Капитан ответил, что он вез ополчение к фронту на формирование, а на узловой станции приказали часть людей отправить сюда, прямо в действующий полк, оружие и обмундирование должны выдать здесь, в полку.

— В полку, черт возьми! Что, у командира полка тут арсенал и интендантский склад?

— Я не виноват, товарищ майор, я выполняю приказ.

— А я вас и не виню. Отдайте распоряжение: людей — в лес, рассредоточиться, но не сильно. Эшелон угнать обратно — только демаскирует. И давайте вместе с нами вперед в полк, там разберетесь.

Идем. Шагах в трехстах от нас ползут в тыл полковые конные обозы, санитарные повозки. Оглядываясь, бойцы нахлестывают лошадей, те лезут вперед из последних сил, повозки застревают, порой опрокидываются, и кажется, их уже не вытащить. Но их поднимают или вытаскивают из затянутой грязью колдобины, и они опять едут. Бредет цепочка раненых, мы понимаем, что это идут тяжелораненые, а те, кто легко отделался, они вон там, в совсем близком бою, за взгорком, который пока еще удерживается полком и откуда навстречу нам долетают пули.

Аксючиц приказал мне пройти вместе с начальником эшелона, найти командира полка и выяснить обстановку.

Командный пункт оказался совсем рядом, на другом скате овражка у высотки, столь упорно атакуемой фашистами. В глубине его у пароконной повозки сидел начальник штаба и охрипшим голосом кричал в трубку полевого телефона:

— Огня, огня дай! По высотке, по большаку, танки у него там, атаковать сейчас будут! Что? Понял? Ну, молодец! Давай по-быстрому.

Я представил начальника эшелона и спросил, где командир полка и какова обстановка.

Начальник штаба попытался вызвать штаб дивизии, но тщетно: связь, видимо, была нарушена основательно. Дивизия молчала. Тогда он пояснил, что обстановка скверная, в ротах осталось по тридцать человек и что командир полка сейчас там, в ротах. Обрадовался прибытию ополченцев, но, узнав, что они почти без оружия, сник. Тем не менее распорядился: всех с оружием сюда, бегом! Без оружия тоже человек сто сюда — от раненых оружие принимать будут, от убитых возьмут. Остальных пока в лес, держать в резерве. И опять к телефонисту:

— Дивизию давай! Береза! Береза! Наконец-то! Товарищ седьмой, я двенадцатый. У цели восемь на минном поле танки, атакуют. Три подорвались. Откуда минное поле? Ночью фронтовые саперы поставили. Атакуют, говорю. Огня, огня, говорю, надо, да из чего потяжелее. Да нет, подорвались только три танка, остальные, десятка полтора, пытаются обойти поле. Огня давай! Хорошо, малость выдержим, но давай огня быстрей. — И обратился ко мне: — Мин, мин давай, инженер, мин мало.

— Нет мин, капитан, все до одной у вас израсходовали. Фронт обещал доставить, но до сих пор нет.

— Дрянь дело! Тогда всех обезоруженных нами саперов немедленно отводи, нечего людям зря гибнуть. — И опять телефонисту: — Второй батальон давай, второй!

Я побежал к Аксючицу, сопровождаемый посвистом пуль, сухим чавканьем рвущихся фашистских мин, припадая и лавируя. Заговорила артиллерия в нашем тылу, и на позициях врага стали рваться снаряды. В двух местах за увалом поднялись густые столбы дыма: верная весточка о том, что два танка противника подбиты и горят.

Аксючиц ждал меня, сидя на подножке грузовой машины, и невозмутимо покуривал, будто сидел он не на поле боя, а где-то на завалинке. Спросил только: очень плохо?

Доложил, что удалось узнать. Майор быстро обратился к одному из стоявших в мокрой щели связных: «Слышал, атлет? Ну тогда исполняй, да пулей!»

Связного как ветром сдуло — броском вверх из щели и запетлял, как заяц, по смертному полю к недалеким кустарникам.

Шум боя вдруг оборвался и вновь вспыхнул автоматно-винтовочной трескотней и частыми разрывами ручных гранат. Из-за бугра побежала наша пехота. Усилили огонь немецкие минометы и артиллерия — уже рвались снаряды вдоль дороги и где-то в наших тылах.

— Прорвались, сволочи! — И более спокойно Аксючиц приказал: — Распорядитесь безоружных саперов отводить немедленно. Как говорил Кутузов, пока цела армия, цело и государство. А нам — под Торопец. — И, рывком сбросив с плеч плащ-палатку и не сгибаясь под пулями, побежал к мостику через канаву, где завалилась полковая пушка без снарядов и перекрыла все движение.

Кругом крики, ругань, но после вмешательства Аксючица пушка вновь поползла в общей колонне. А еще через несколько минут обе наши машины выкатили на большак и с трудом вклинились в смешанный поток пеших людей и повозок. По дороге подцепили на буксир легковушку майора. За спиной часто ударили небольшие пушки, взметнулась под разрывами грязь на дороге, сухо рвались снаряды, попадавшие в стволы деревьев. Заговорили танковые пулеметы. Мы с майором выглянули из своих кабин: метрах в пятистах позади нас стояли несколько немецких танков и воли огонь по дороге, а по склону увала развертывалась цепь вражеской пехоты. Люди побежали к лесу, стараясь укрыться. Аксючиц громко крикнул:

— Всем, сколько поместится, быстро по кузовам!

Вот так добрались до Меренкова, где нас ждал приказ штаба фронта немедленно снять с рубежа всю бригаду и следовать на восток, в район Нелидова. Об оружии и инженерном снаряжении ни слова, — значит, самому фронту тяжело.

Через час штабная колонна вытянулась из леса и двинулась на восток.

* * *

Тихая ночь с черным небом. Бесшумно скользит часовой во мгле. Изредка вспыхивают на востоке разрывы зениток, а то прозвенит в воздухе самолет противника, летящий на Сычевку, Ржев или Вязьму; глухо раздаются взрывы бомб. Иногда даже кажется, что земля будто вздрогнет, как живая, а йотом опять мертвая тишина. Аксючиц прилег на землю, я сижу рядом. Тревожно: пришли в заданный район, но связи со штабом фронта пока пет.

Заговорил с Аксючицем о возможности пройти с группой командиров и бойцов-добровольцев в разрыв фронта в тыл противнику и организовать там диверсионный отряд.

— В принципе, конечно, возможно, — улыбнулся Аксючиц, — но здесь есть три обстоятельства: фронт давно как решето, так что окно организовывать не придется. Второе: кто вам это разрешит? И третье: кто даст вам этих командиров? Ну и вообще: как быть войскам, если все начальники штабов уйдут партизанить? Конечно, ваше желание похвально, но неуместно — ни по времени, ни при вашей должности. Вот если, не дай бог, попадем мы в окружение и не сможем к своим пробиться, тогда и попартизаним. Вы посмотрите лучше, сколько звезд па небе… — Аксючиц перевернулся на спину и закинул руки за голову. — А ведь, говорят, у каждого человека есть своя звезда. Вот и вы не предполагали, что будете начальником штаба бригады, а, наверное, это судьба или звезда ваша.

— Это, товарищ майор, крест, а не звезда.

— Может быть, и крест, но уж коли он вам выдан, то и надо не стонать, а нести его с честью, с достоинством. А теперь давайте поупражняем серое вещество головного мозга. Вот говорят, что Вселенная бесконечна. Вы не пробовали представить себе это конкретно, зримо? А я, грешным делом, пробовал: лечу мысленно до первой звезды, а где-то страшно далеко вторая. Доберусь до второй, а там уж совсем у черта на куличках маячит третья — и так без конца. Но ничего у меня из того упражнения не получилось, не могу представить бесконечность, непостижимо сие уму человеческому.

Светало. И только повеяло утренним ветерком, как потянуло из гущи леса трупным запахом.

— Это тоже из области бесконечности, — заметил, морщась, Аксючиц. — Жили люди, жили лошадки и вдруг ушли из жизни. Куда? Люди — в неглубокие братские могилы, а кони так и остались разлагаться под солнцем. Ну, а с точки зрения доморощенной философии, ушли люди в бесконечность. Да и с любой точки зрения: ушли в землю, а она вечна, как сама Вселенная. Вот и выходит, что ушли они в бесконечность. А мы с вами пока толкуем о том, как представить ее себе. Вот она, перед нами, в ее самом тяжелом, неприглядном виде… Так, значит, в судьбу, в звезду свою не верите? Я тоже не верю. А скажите, Чернов, это правда, что у моего начальника штаба есть какой-то талисман?

— Да нет, никакой не талисман. Просто, когда в ночь на двадцать второе июня грузили семьи в машины, сунул мне сынишка в руку серебряный рубль двадцать второго года чеканки, вот и вожу его с собой, тем более что двадцать второго сыну исполнилось четыре года.

— Все равно талисман. И хорошо. Берегите. И дело не в нем: просто, когда с тобой рядом что-то родное, легче. — И вдруг переключился совсем на другое: — Мне говорили, что ваш отец архитектор? Да? Так просто… Попалась мне сегодня рваная и полуобгоревшая книжонка, даже автора не видно, потому и вспомнилось о вашем отце. Так вот, этот безымянный автор высказывает мысль, будто архитекторы, как и некоторые другие ученые мужи, народ весьма рассеянный. Иногда, проектируя многоэтажное здание, забывают, что в нем должна быть лестница. Только вы не обижайтесь, это ведь шутка… Да, стоянку нам действительно надо менять, падалью прет из леса невыносимо. Но придется ждать, пока фронт разрешит… А за что ваш отец еще в двадцать пятом году получил орден Трудового Красного Знамени?

— За восстановление грозненской нефтяной промышленности, орден за номером одиннадцать.

— Наверно, сейчас большой начальник?

— Нет. Работал с Косиором. Отец всю жизнь был очень скромный. Знаете, есть такая категория людей, которые служат как бы проводниками для других. Может, это и к лучшему, в тяжкие годы мало кто из его начальства устоял на ногах.

— А почему же вы не вступаете в партию? — спросил меня майор.

Я ответил, что мне двадцать восемь лет, из комсомольского возраста вышел и на принадлежность к партии у меня свои взгляды: идущий в партию должен принести с собой что-то важное, убежденное, отстоявшееся в жизни. Отцу было что нести: репрессии за участие в студенческом движении, маршевая рота, полковой комитет, революция. Разве можно сравнить с чем-то в моей жизни? Я еще пацаном ходил на открытые партийные чистки, где четко говорилось голосом народа, кто достоин быть членом партии, а кто нет. Часами, запрятавшись в угол, сидел и слушал, впитывая практическую политграмоту.

Майор встал, прошелся по поляне, посмотрел на светлое уже небо и спросил, каковы наши потери в бригаде. Я ответил, что около полутораста человек убито, немногим более двухсот ранено и несколько человек пропавших без вести.

— А каковы потери противника от действий бригады за то же время?

— Если верить донесениям наших частей, то на минах — полтора десятка танков, два десятка машин с техникой, людьми, разным имуществом и, кроме того, около трехсот вражеских солдат и офицеров. Это если верить донесениям, — повторил я.

— А вы что, тоже относитесь к той категории людей, которые утверждают, будто нигде так не врут, как на войне?

— Да. Меня этому научил первый месяц войны.

— Что ж, в известной мере вы правы. Я допускаю, что в донесениях наших частей может встретиться и преувеличение потерь противника. Кто считал, сколько фрицев убито или ранено во время отступления? Ведь порой так отходим, что не до статистики. А вы как начальник штаба должны хоть по наитию учитывать все эти нюансы. Понятно, иногда батальон или полк выдает желаемое за действительное. Ведь не донесут же мертвые, сколько убили они сами до того, как их снесло пулей или сразило осколком. Вот и сейчас, мы не знаем, сколько подорвалось на оставленных нами где-то далеко минных полях и фугасах. Да, много всяких «но». Так что нам с вами остается одно: верить донесениям, как относительной истине, и жестко следить, чтобы, продвигаясь по инстанции к нам, не распухали бы данные о потерях противника в промежуточных наших штабах. Что-то, может, и подзагнули, где-то чего-то не учли, но в среднем примерно так оно и есть.

Услышав окрик часового, Аксючиц послал меня узнать, кто прибыл. Я привел представителя штаба генерал-майора Ермолаева. Поздоровавшись, генерал предупредил, что он к нам всего на несколько минут: обстановка под Белым резко ухудшилась, немцы выходят к пригороду, а город почти не прикрыт. Противник интересуется Белым как узлом дорог с выходом на Ржев, Калинин и Клин, в обход Москвы с севера своей левой клешней. Из Ржева с задачей задержать и разбить противника за городом вышла резервная, сформированная из корпуса 30-я армия. В самом Белом она форсирует реку Обшу. Река невелика, но там единственный мост.