Из штаба фронта прибыл связной с пакетом. Я вскрыл пакет, фронт приказывал штабу бригады стать в лесу, что в семи километрах юго-восточнее города Демидова; полкам и батальонам обеспечить инженерное прикрытие рубежа Витебск — Орша и направление от Витебска на Велиж и подготовить к взрыву сооружения и отдельные участки железной дороги и шоссе Витебск — Смоленск. Взрывать по согласованию с командирами действующих на эти рубежах общевойсковых частей, а при отсутствии наших войск — в случае выхода головных подразделений противника к заграждениям — действовать при необходимости как пехота. В том же пакете были наряды на оружие, боеприпасы, мины и взрывчатку.

Я посмотрел на часы: четверть пятого. Будить ли Аксючица? Ведь он только что лег. Решил дождаться утра, но к исполнению приказа приступить немедленно. Вызвал интенданта бригады Ключникова, начальника боепитания Ивана Бутенко, командира автобата, поднял некоторых командиров своего штаба и отдал распоряжения.

Ключникову лет под сорок, худощавый, бритоголовый, с приятными чертами лица и с постоянной улыбкой на губах; Бутенко — крепыш среднего роста, с густым, почти шаляпинским басом, показавший себя смелым командиром-воентехником с самых первых часов войны.

Ключников безапелляционным топом заявил, что надо изменить сроки доставки оружия и мин, так как машин явно недостаточно.

— Пересчитайте и сделайте так, чтобы хватило, — возразил я.

— Но я уже все продумал: машин не хватит!

— Продумайте еще раз: вы начальник службы, сроки доставки, как и получения, определены штабом фронта, и ни одной машины прибавить не могу, они нужны для переброски людей.

— Но это же невозможно.

— Товарищ Ключников, отступать и дальше нам тоже невозможно.

— Да, но вы еще не сообщили о приказе фронта майору Аксючицу! Должен же быть какой-то здравый расчет. И задачу мне может ставить только командир бригады, а не…

— А не какой-то новоиспеченный начальник штаба! Так? — закончил я за него и продолжил: — Тогда разбудите Аксючица и скажите ему об этом сами.

— Да я не то хотел сказать, но все же…

— Тогда не теряйте времени!

Продолжая ворчать, Ключников и Бутенко пошли к выходу. Уже вслед им я бросил:

— Запомните, если не знали: начальник штаба отдает распоряжения и от имени командира части. И не загоните машины и взрывчатку под бомбежку или к немцам в руки — сейчас сам черт не разберет, где свои, а где противник. С машинами пошлите командиров, не хватит своих, добавлю.

— Да нет, товарищ начальник штаба, ведь я, понимаешь, без обиды, я только хотел сказать, что трудно.

— Согласен с вами, но сейчас всем трудно.

Светает. Едва различимые в поголубевшем небе, бредут на запад перистые облака. Тишина. Неподвижна листва берез, серебром блестит роса. Из оврагов выползают мелкие клочья тумана, цепляются за кусты, медленно тают и исчезают. Над Смоленском дымы затухающих ночных пожаров.

Из школы вышел Аксючиц.

— Пять часов. Почему не спите?

Я рассказал о ночном распоряжении штаба фронта, о своих указаниях, о том, что вернулись из Орши машины, отвозившие семьи с границы, и что один из командиров оказался мерзавцем. На вопрос Аксючица «кто таков?» ответил: «Так, дрянь, лентяй, бабник и паникер».

Прошли в штаб. Майор прочел документы, отданные мною распоряжения. Вернулся на крыльцо, сел на ступеньку и разложил на коленях карту. Долго задумчиво смотрел в сторону Смоленска, а потом как бы очнулся:

— Сейчас же послать командиров на рекогносцировку заграждений и разведку мостов и бродов! Задачи, поставленные штабом фронта, поняли хорошо, распоряжения ваши тоже правильны. Однако в дальнейшем в таких случаях докладывайте мне, ведь я же здесь.

— Я не хотел будить.

— Надо будить. Солдат на службе двадцать четыре часа в сутки, а на войне — все двадцать пять. И еще. Отрабатывайте сухой штабной или командный язык: в отданных вами распоряжениях есть лишние слова. Нужно, чтобы все было предельно кратко и предельно ясно. А то был у меня в прошлом году такой анекдотический случай: послал на один из участков своего представителя, а через несколько дней получаю от начальника того участка телеграмму: «Ваш представитель внес неясность в ясные вопросы, прошу выслать другого». Другого не послал, поехал сам. Так это в мирное время, а сейчас война. Почитайте наставление по полевой службе штабов, я вам достану. Вот так-то, батенька мой, как говорит Меренков. А кстати, где он?

— Спит. В машине.

— Ясно. Солдат спит, а служба идет. Давайте и вы спать.

— Я потом. Вы же сказали, что солдат на войне двадцать пять часов в сутки.

— Хорошо, что запомнили. Только в сутки, а вы без сна уже трое суток. Берите пример с Меренкова. — И, улыбнувшись, добавил: — Только не во всем! А понадобитесь, дежурный разбудит.

Я ушел в штаб, расстелил на полу шинель и, положив под голову полевую сумку, провалился в небытие.

* * *

Штаб бригады на новом месте, в мелком и сыром кустарнике близ Демидова. Ночь черна, хоть глаза выколи, чуть ли не над головой темные, лохматые тучи. Слабо моросит мелкий, нудный дождик. Даже в кабине машины холодно от промокшей шинели. Откуда-то издалека глухо доносится рокот боя. Днем горели хлеба и деревни, но все накрыла ночь: от дождя и эти зарева потухли. Холодно. Не заснуть. А каково бойцу, тому самому, который стоит сейчас у заложенного фугаса или на проходах в минном поле? Один, ну, двое-трое, а в этой чернильной мгле где-то рядом бродит смерть. И никто толком не знает, где свои, где фашисты и кто сейчас может выйти к тебе. Открыть пли закрыть проход в минах запасными минами — вот они, готовенькие! Если же не успеет, то за неисполнение боевого приказа может быть и военный трибунал со всеми его последствиями. А ведь он совсем не трус, этот сапер, он, может быть, смелее многих других. Однако притаился во мгле, один на один с блуждающей где-то смертью; сам промок, но бережет от дождя па всякий случай спички и конец бикфордова шнура и до боли в глазах смотрит в ночь, слушает темноту…

Шофер рассказал, что Меренков, возвращаясь из Смоленска через Рудню, приказал остановиться. Забрал свою флягу и отправился в станционный буфет в надежде «подзаправиться». В это самое время на Рудню, как раз на станцию, налетела большая группа немецких бомбардировщиков. Началась страшная бомбежка, а на станционных путях стояли эшелоны с эвакуированными детьми. Их вразнос. Стоны, крик, плач, дети мечутся, кричат, падают и больше не встают. Среди этого ужаса к машине, как всегда бесстрашно, подошел Меренков и, забрав шофера, побежал на станцию, в эту круговерть огня и смерти, в надежде хоть как-то помочь детям, по как, он вряд ли сам представлял. Одни вагоны вдребезги, другие горят, и всюду страшный крик: «Мама! Мама!»

Погрузили шофер с Меренковым раненых ребятишек и отвезли в больницу. Когда вернулись, самолеты уже ушли. На станцию набежал народ — не до своих домов. Стали проверять уцелевшие и поврежденные вагоны, выносить детей. Меренков постоял у вагонов и сказал шоферу: «Запомни! На всю жизнь запомни. И не будет большего греха, если когда-нибудь забудешь или простишь».

Аксючиц уехал в Витебск еще с утра, и до сих пор его нет. Как бы не стукнуло где, везде-то он лезет.

Нарастая, приближался рев самолета. Ближе, ближе, вот мелькнул он над самыми головами, даже ветром обдало, и исчез во мраке.

— Долетаетесь, — проворчал шофер Гавриленко. — Как вы думаете, товарищ начальник, чью сторону на деле займут теперь англичане и американцы?

— А ты съезди к ним на своей полуторке, они тебе враз подробно доложат. Но, впрочем, не жги бензин попусту: все равно надуют. Англия уже порядочно с немцами в состоянии войны. Вот именно — в состоянии: если бы действительно воевала, не решился бы Гитлер до поры до времени нападать на нас и вести войну на два фронта. И когда это Англия сама и по-настоящему воевала? Всегда норовила чужими руками жар загребать, да и американцы вообще не вояки. Вернее всего, мне кажется, что и те и другие в контакте будут выжидать, приглядываться да примеряться, чья сторона берет. Им и с Гитлером договориться труда не стоит: одного поля ягоды, только грядки разные.

Светало. Уходили ночные черные облака. Кругом по горизонту вилась слабая дымка от вчерашних и ночных пожаров. Я прошел к дежурному по штабу. На полпути, чуть не сбив меня, «эмка» Аксючица с ходу врезалась в кусты. На переднем сиденье безмятежно спал майор. Шофер, выбравшись из зарослей, принялся маскировать машину.

— Спит праведник, — вполголоса произнес он. — Так трясло в дороге. Темень, фары не включишь — под самолет попали. Фашист два захода сделал, из пулемета поливает, а он спит. Вот, любуйтесь, пока бесплатно показываю. Война кончится, за один взгляд на такого майора три рубля брать буду! Да, впрочем, какой с него спрос: трое суток без сна.

Побывав у дежурного, я забрался в кузов своей полуторки, зарылся в мокрое сено и мгновенно заснул.

— Ну, батенька мой, кончай ночевать! — разбудил меня Меренков, — Вставай, Аксючиц приехал. Надо подготовиться, обстановку доложить и вчерашние решения, а то ведь без него распорядились.

Я проспал час и потому поспешил к дежурному; может быть, за это время есть что-либо повое. И уже позади услышал, как Меренков выговаривал Гавриленко:

— Это вот… как его… ты мне смотри в оба! Если случаем его не убережешь, шкуру спущу.

А через несколько минут я уже застал Меренкова безмятежно спящим в своем пикапе. Хотел будить, но меня вызвал Аксючиц. Я доложил, что фронтовым транспортом доставлены еще противотанковые и противопехотные мины, винтовки и большая партия ручных гранат. Очень осложнилась обстановка под Красным и в районе Витебска: немцы сильно нажимают на этом участке. К исходу дня получен приказ начальника инженерных войск фронта генерала М. П. Воробьева — полностью приготовиться к взрыву железной дороги, туда выслали Макаревского, он не подведет. В связи с отходом наших войск мы с Меренковым подготовили вот здесь, я показал на карте, перегруппировку частей бригады.

Аксючиц, бегло проследив за указкой, сказал, что решение правильное. Он сам был во всех частях бригады, был и в Витебске, там крайне тяжело, и, вероятно, город оставим. Приказал со штабом в этом кустарнике не задерживаться. Если в штабе фронта разрешат, будем перебазироваться, и надо подобрать место, лучше два или три. Просматривая документы штаба и распоряжения частям бригады, Аксючиц отругал меня, а потом капитально «выдал» Меренкову как опытному командиру, обязанному поправлять молодого начальника штаба. Дело в том, что, получив приказание Воробьева, я разослал распоряжения частям бригады с такой формулировкой: «Начальник инженерных войск фронта генерал Воробьев приказал…», а надо было писать: «Командир бригады приказал…»

— Поймите раз и навсегда: вы единственное лицо в бригаде, которое имеет право и даже обязано обращаться к войскам только от имени командира бригады. Даже если в мое отсутствие обстановка заставит вас принять самостоятельное решение, то и тогда, отдавая его, следует писать: «Командир бригады приказал…»

Когда я выслушивал эту нотацию, хитрый Меренков попытался незаметно скрыться в кусты, но был пойман Аксючицем с такими словами:

— Говорят, товарищ Меренков, в какой-то профессии самым главным считается умение вовремя смыться. У вас это не получится — не та комплекция! Поймите, — обратился он уже к нам обоим, — дело здесь не в моей амбиции. Отданные вами распоряжения читают командиры полков, их начальники штабов. Они у нас кадровые командиры — и вдруг распоряжение вышестоящего штаба с нарушениями положений штабной службы. Каково! И весь ваш авторитет сразу насмарку. А ведь это авторитет всего штаба, признак наличия пли отсутствия порядка в соединении. Понятно?

— Понятно.

— Ну и хорошо, вроде договорились. А теперь слушайте. Сейчас еду в штаб фронта. Держите устойчивую связь с нашими частями и с общевойсковыми начальниками, следите за обстановкой сами: надеяться на информацию сверху особенно не приходится. Держите наготове в машинах минный резерв с саперами для маневра. Для штаба лучше подобрать место километрах в шести восточнее Демидова, там старые леса, начинаются. Но пока штаб не перемещать, тылы держать свернутыми и тоже пока не перебазировать. Следите за порядком: сегодня, вероятно, авиация противника будет еще активнее. И еще. Сформируйте роту управления в составе трех взводов — разведки, управления и хозяйственного. Резерв командиров при штабе бригады сегодня же направить в полки. Ясно? Ну, так исполняйте.

* * *

Над дорогой стоит, не оседая, пыль. Повозки, машины, тяжелая артиллерия на тракторной тяге, санитарные двуколки, женщины, старики, дети… Всех поглощает пыльный, жаркий тракт. Слева далекий, но сильный бой. Иногда, будто пущенный на пробу, прошуршит над головами немецкий снаряд, вырвет из пыльной дороги пламя, завизжат осколки, кто-то закричит, в ужасе забьются в упряжке раненые кони, остановится и вспыхнет подбитая машина. И опять сомкнется страшный поток, и снова заклубится над дорогой пыль, отмечая горький путь тех, кто, выполняя воинский приказ или так, сам по себе, уходит от плена, от смерти, от ужаса. Закатное солнце смотрит сквозь дымку тускло, безразлично: что ему до людских страданий?

Ко мне подошел военинженер Козлов, начальник связи бригады.

— Нет больше сил быть с такой связью: провода нет, что был, или порван, или преступно брошен при отходе.

— Возьмите, пока еще не отправили, командирский резерв и используйте его в качестве командиров связи. Дайте им несколько машин-полуторок да пожестче требуйте со своей службы. Правда, майор Аксючиц приказал этот резерв откомандировать в полки, но куда тут отправлять, когда все смешалось! А без связи нельзя, у немцев радио чуть ли не в каждой роте, у нас же пока и в бригаде нет.

Приехал пропыленный и злой Аксючиц и еще из машины крикнул:

— Начальника штаба ко мне!

Я подбежал.

— Из штаба фронта ничего? Остальное все сам знаю, везде был, к сожалению, все сам видел. Новое место для штаба выбрали? За Демидовом, говоришь? Отдельно стоящая школа в шести километрах восточнее города? И лес недалеко? Сейчас же снимайте штаб и перебазируйтесь туда. Здесь оставьте пока командира-маяка с машиной. Резерв отправили? Нет? Очень хорошо, используйте его в связи, сообщите в полки. Опять отходим.