В придорожных канавах, то тут, то там, с вздувшимися от жары животами валяется погибший скот. Большие зеленые мухи плотно кружат над падалью и зло гудят. На дороге виднеются разбитые повозки, машины, а вдалеке свежие, не успевшие обсохнуть безвестные могилы. И что-то очень дымно горит в Смоленске…

Аксючиц ездит по штабам. Фронт катится, а судьба нашего управления до сих пор окончательно не решена, переформирование, а следовательно, и вооружение затягиваются. Несколько дней назад под Оршей наш майор приехал в лес довольным: добился распоряжения — из части личного состава управления сформировать механизированный инженерный полк. В тот же вечер он был сформирован и под командованием капитана Большакова брошен для инженерного обеспечения боя в направлении Витебска. Сейчас полк действует в районе города Красный.

О семьях по-прежнему ни слуху ни духу.

Дежурный по штабу скомандовал построение на занятия: два часа строевая, два часа огневая подготовка. Пошли. Из окна школы меня подозвал Меренков, спросил, для чего построились. Я ответил. А сам куда? Тоже на занятия, говорю. Начальнику штаба можно бы и не ходить, заметил он. Я ответил, что рассчитываю в дальнейшем хотя бы на роту, а значит, надо и самому осваивать и огневую, и строевую — небось пригодится.

Меренков выпустил облако дыма из трубки и ухмыльнулся:

— Значит, роту, говоришь, тебе дадут? Ну что ж, давай, давай! Как говорится, пусть будет, как будет, ведь как-нибудь да будет. Ведь никогда так не было, чтобы никак не было.

— Да, — говорю, — может быть, и дождусь, если не пришибет где-то. Вот народ воюет, а мы, кроме полка Большакова, не у дел. А еще считают, что кадровые военные — народ оперативный. Где же эта оперативность, если больше половины состава управления вне боя?

— Ты, батенька мой, настроения эти брось, — продолжал Меренков, — не по адресу они, Аксючица и меня не касаются. Майор и сам по штабам шумит. Я постарше и тебя и Аксючица, три войны прошел, а такой не было. Только раз уж у тебя панихидные мыслишки копошатся, тебе как начальнику штаба поясню то, что мне Аксючиц и вслух произносить запретил. Майору хоть и мало лет, но голова у него золотая и опыт оборонительного строительства на западной границе Украины тоже есть. Он за эти дни в больших штабах столько ругани выслушал, что во все наши машины не уложишь, столько перед большим начальством по струнке выстоял, что тебе и не снилось. Да и криков «Расстреляю!» тоже понаслушался. Ан не стреляют, потому что мужик дело предлагает. Пошумят, поорут — да и согласятся: ори не ори, а против разума не попрешь. Он с первого часа штабы трясет, требует боевой задачи. А ему одно: раздать личный состав по стрелковым частям. Да только раздать-то, батенька ты мой, легко, а что потом делать? Саперов в стрелки, а после — сколько их уцелеет? — опять с бору по сосенке собирать в саперные части? Вот так-то. И требует он для нас не только большой инженерной задачи, но и переформирования управления в инженерную или там, скажем, саперную бригаду, чтобы если возникнет где-либо трудное в инженерном отношении положение, так туда боевым кулаком посылать инженерную бригаду. Вот так-то. Спорить же с майором в штабах трудно: не ему эта мысль принадлежит, он только помнит о ней и хочет применить ее. А впервые предложил это еще Михаил Илларионович Кутузов. Он призывал формировать в русской армии саперные бригады. Но хотя и соглашаются с Аксючицем, только дело до конца не доводят: штатов таких в нашей армии нет, фронт в движении, да и начальство меняется. Однако начало положено: полк Большакова сформирован и успешно сражается. Я же это тебе для постановки мозгов на место говорю. Но ты пока никому ни слова, тем более майору, а то он из меня компот сделает.

Слушая Меренкова, я как-то даже физически ощутил, как затихает сумбур в голове.

Занятия с командирами проводил старший лейтенант Макаревский Вадим Иванович или, как мы запросто называли его, Вадим. Это был прекрасный строевой командир и инженер, окончивший, как и Аксючиц, командный факультет Военно-инженерной академии, но не восемь лет назад, как майор, а всего лишь несколько месяцев. Никто из нас тогда не думал, что пройдет двадцать лет после войны — и В. И. Макаревский станет заместителем начальника родной академии.

В середине занятий связной из штаба передал приказание: боевая тревога. Мы, запыхавшиеся, прибежали, построились. Подошел Меренков с двумя гражданскими.

— Представляю вам председателя колхоза. У них, верст за девять отсюда, выброшены с самолетов несколько человек десантников. Может, диверсанты, может, ракетчики для авиации. Одеты в форму нашей милиции. Задача — обезвредить. Первая шеренга, с первого по двадцатый номер, в машину! Командуют Чернов и Макаревский.

Долго прочесывали кустарники, рощицы, цепью тралили по ржи и овсам. Просмотрели весь район, указанный колхозом, но никого не нашли. Решили уже возвращаться, как на правом фланге поисковой цепи у одиноких кустов во ржи раздались крики: четыре командира и два красноармейца вязали в кустах двоих, одетых в милицейскую форму, третий уже лежал связанным. Из-под разорванного ворота его милицейской гимнастерки выглядывал серо-зеленый, с каким-то серебристым галуном воротник.

Задержанных отправили машиной в Смоленск. Сами, промокшие под грозой до нитки, вернулись в Кардымово уже в сумерках. Меренков похвалил за успешный поиск и отругал меня за то, что отправил задержанных в город, не доставил для допроса к нему. Упрек был справедлив, пришлось проглотить «пилюлю».

* * *

Стекла в учительской выбиты, окна затянуты плащ-палатками. В комнате Аксючиц, Меренков, интендант Ключников, Воробьев, Исаев, еще несколько ответственных командиров управления. У Аксючица вид человека, удачно решившего сложную задачу. Он рассказывал, что произошло тогда, десять дней назад, 22 июня, В Смоленске он встретил кого-то, кто имел отношение к обороне нашего участка границы.

Обеспечить границу в условиях боя должна была наша 128-я стрелковая дивизия, растянувшаяся вместо положенных восьми — десяти на тридцать километров. И вот на нее обрушили свой удар две пехотные и две танковые, полностью укомплектованные и активно поддерживаемые авиацией немецкие дивизии, сосредоточенные на главном острие удара 3-й танковой группы противника. К сожалению, это стало известно только теперь, а надо бы намного раньше. 128-я дивизия понесла тяжелые потери, и остатки ее отходили разрозненными группами.

Подошел Карлов, еще несколько командиров. Аксючиц окинул всех взглядом.

— Знакомлю с обстановкой. Несмотря на возрастающее сопротивление наших сил и непрерывный подход резервов, противник хотя и с большими остановками, но продолжает двигаться. Обозначились его удары на Смоленск и Витебск, где фашисты продолжают наращивать удары, вводя новые части. — Майор встал, заходил по комнате, поправил лампу — она коптила. — Проглядывает стремление немцев вырваться через Красный на шоссе и железную дорогу Смоленск — Витебск. Предполагают, что эта попытка обойти или взять в клещи Смоленск и осложнить положение наших войск, ведущих тяжелые бои на подступах к Витебску. Такова в общих чертах обстановка. Фронт ощущает острую нужду в мобильных инженерных войсках. Этого следовало ожидать давно. — Аксючиц вернулся к столу, сменил папиросу и продолжил: — Мне приказано в течение суток переформировать управление в отдельную инженерную бригаду фронтового подчинения. Бригада формируется в составе двух полков, батальона заграждения, автомобильного батальона и подразделений обеспечения. Район действия на ближайшие дни — рубеж юго-западнее города Красный и направлений Витебск — Велиж и Витебск — Смоленск. Основная задача — минные заграждения, содержание переправ, при необходимости уничтожение дорог и мостов. Один полк под командованием Большакова нами уже создан и действует. Командовать бригадой приказано мне. Комиссаром бригады временно назначается товарищ Исаев, заместителем— товарищ Меренков. Остальное решим сейчас.

Замолчал. С минуту в комнате стояла тишина, только шелестели плащ-палатки на разбитых окнах да в такт их всплескам то вспыхивала, то почти гасла керосиновая лампа.

— Товарищ майор, — встал капитан Карлов, — раньше у нас таких соединений не было. Не громоздко ли — бригада?

— Раньше и войны такой не было, товарищ Карлов, — ответил Аксючиц. — Структура войск должна отвечать характеру войны. И я защищаю не только свою мысль: разумность формирования саперных бригад высказана Кутузовым еще во время Бородинского сражения. Потерпите немного, и жизнь заставят нас формировать не только бригады, но и целые саперные армии. А сейчас вопрос создания бригады решен и обсуждению не подлежит. Надо утрясти кадровые и организационные вопросы. Учтите: ни одного командира нам не дадут. Более того, часть своего командного состава мы должны откомандировать в распоряжение фронта для укомплектования других частей.

— Я полагаю, что Большаков как командир полка вполне на месте, — грузно поднялся Меренков. — Командиром второго полка предлагаю назначить капитана Карлова: кадровый командир, в армии с гражданской войны, с подчиненными всегда полный контакт, людей мобилизовать умеет.

— У меня тоже другой кандидатуры нет. Товарищ Карлов, приказываю формировать полк, — сказал Аксючиц. — Дислокацию батальонов на сегодня получите у Меренкова. При формировании не дробите без крайней нужды сколоченные батальоны. Лишний состав откомандировать в штаб бригады. О выполнении приказа доложить лично завтра, в восемнадцать ноль-ноль. Штаб полка пока расположить здесь, — и показал на карте место между Смоленском и Витебском.

Перешли к формированию других подразделений, начав с кандидатуры начальника штаба бригады. Присутствовавшие вполголоса обменивались мнениями.

— Что-то молчат, стесняются или боятся насоветовать кого-либо на свою голову, — обратился Меренков к Аксючицу, — У меня есть предложение поручить штаб Чернову.

— Чернову? — переспросил Аксючиц.

— Так точно. Хорошо проявил себя на участке, ну, а как действовал эти дни, вы, товарищ майор, сами видели.

Поднялся кто-то из начальников отделов управления:

— Я удивляюсь, товарищ майор, предложению вашего заместителя. Чернов — почти невоенный человек. Я ничего не имею против него лично, так что поймите меня правильно. Я имею в виду чисто военную сторону вопроса: академии товарищ Чернов не кончал и потому вряд ли будет авторитетом, в бригаде. А почему товарищ Меренков не предлагает своего главного инженера Михайлова? На «отлично» окончил академию, известен нам как хороший тактик, знаток военно-инженерного дела и военной истории. Рекомендую Михайлова,

— Товарищ Михайлов медлителен, да и не сработается с людьми, — возразил Аксючиц.

— Поддерживаю предложение товарища Меренкова поручить штаб товарищу Чернову, — сказал Карлов. — Во-первых, флотская военно-морская школа — это уже совсем не так плохо, морская дисциплина всем известна. Несколько лет общения, причем ежедневного, в военной среде — тоже хорошо. И меня когда-то вызвал комиссар и приказал: «Принимай эскадрон!» — а я в то время корову через «ять» писал. Однако пришлось принять, а теперь вот и академия за плечами, и орден на груди, и полк доверили. Да и не следует забывать, как вел себя Чернов на марше от границы, выводя из-под огня безоружных люден и технику.

Вновь поднялся Меренков:

— С данной здесь товарищу Михайлову положительной характеристикой целиком согласен, но в начальники штаба не рекомендую. Мотивы своего мнения товарищу Аксючицу я изложил.

В комнате притихли. Аксючиц мерил комнату из угла в угол, поглядывая на командиров. Несколько раз останавливался и пристально смотрел на меня. И каждый раз душа моя уходила в пятки и даже куда-то дальше.

— Чернов! — обратился он ко мне. — Вы отправили пленных в город без предварительного допроса их здесь, чем нанесли ущерб престижу своей части. Скажите, что это?

— Видимо, это моя ошибка, — ответил я.

— Хорошо, что поняли. Потрудитесь впредь не ошибаться ни в малом, ни тем более в большом. Каждая ошибка на фронте — это лишние человеческие жертвы. — И ко всем: — Начальником штаба назначаю Чернова. Вопрос решен. Не робейте, будем помогать. — Опять взглянул на меня. — Но и не заноситесь, учтите, что назначаетесь в силу необходимости: нет другого подходящего человека, найти его при желании, конечно, можно, но нужен народ и в полки.

Я вышел из комнаты, будто из бани. А тут еще в голове мысли: как к моему назначению отнесутся товарищи? Давил и страх перед ответственностью за судьбы людей. Часа через два документация по переформированию вчерне была готова, и ее просмотрел Аксючиц. Я отправился в штабную комнату. Посмотрел на спящих, усталых писарей и связных, подвинул ближе лампу и сел сам за машинку. Когда печатал фразу: «Начальником штаба бригады назначаю…», вошел Аксючиц. Остановившись в дверях, взглянул на спящих, спросил меня: «Чем заняты?»

Я ответил, что печатаю документы по формированию.

— Лучшего начала не придумаешь, — рассмеялся Аксючиц. — Писаря дрыхнут, а начальник штаба на машинке выстукивает! Так нельзя. Вы должны организовать работу подчиненных от писаря до начальников отделов штаба. Ваша работа творческая. Каждый должен выполнять то, к чему приставлен. — И вдруг крикнул: — Поднимайся! В ружье!

Писаря вскочили и растерянно смотрели на майора: ни одной винтовки не было, только противогазы.

— Ну, вот и все в порядке. Теперь распорядитесь и займитесь своими делами, пока не напечатают.

Распределив работу, я прошел в комнату, где разместились командиры штаба. Большинство из них, кто подстелив соломки, кто положив шинели прямо на полу, спали. У керосиновой лампы собралось несколько командиров: слушают Новикова, только что вернувшегося с машинами, на которых десять дней назад увезли от границы семьи. Прислонился к дверному косяку и стал слушать рассказ.

— Так что до Каунаса к утру добрались более-менее благополучно, — рассказывал Новиков. — Ночной поезд в направлении на восток давно ушел, решили ждать первого утреннего. Обратились к военному коменданту вокзала, но ему уже было не до нас: бомбежка. После налета мы опять к нему, потом к коменданту города. Отвечают, что будет ли еще пассажирский поезд на восток, сказать трудно: ночной поезд куда-то пропал. Опять бомбежка. В городе начались пожары, потянулись машины с беженцами, Я, как старший, решил ехать на Минск своим ходом, благо горючее в запасе было. На шоссе становилось все теснее, да и немецкие самолеты беспокоили основательно. Квашенкин предложил мне перегрузить вещи на полуторку Шашлова, всех женщин и детей пересадить в облегченные машины и форсированно прорываться по шоссе порознь, собраться у Вильно. В полуторку к Шашлову Квашенкин поместил, кроме вещей с других машин, свою семью и сам поехал на ней. Не раскусил я его тогда, согласился. Ехали порознь, собрались под Вильно в роще, да не все, не оказалось машины с Квашенкиным. Часа три прождали, уже решили ехать дальше, а тут Шашлов на своей полуторке. Он в кабине один, и сверху — никого. Выскочил из машины, пилотку о землю. «Сволочь!» — кричит, ругается, лицо страшное, пистолет у меня просит. Спрашиваю: что случилось? А он одно: дайте наган, вернусь, найду, догоню его! Наган я ему не дал, и когда он малость успокоился, то поведал следующее. После очередной бомбежки Квашенкин в кабину к нему не сел, а устроился вместе с семьей в кузове: так, говорит, самолеты лучше видно и слышно. И только проехали несколько километров, стучит сверху в кабину. Остановились, снимает Квашенкин с кузова несколько чемоданов, не знаю, своих ли, нет ли, ссаживает семью и заявляет, что они дальше не поедут. Здесь останутся. И мне тоже советует. Схватил тогда Шашлов заводную ручку и на Квашенкина, а у того уже и наган в руке. Тем и кончилось: шофер подсадил в кузов беженцев сколько мог — и за нами. Пытались мы, — продолжал свой рассказ Новиков, — посадить семьи в поезда, но сделать это удалось уже только в Орше. Машины там замаскировали. В Москве один день пробыли, а затем с воинскими эшелонами в Оршу, к машинам. И теперь вас разыскиваем. Здесь тоже горя хлебнули: нас за дезертиров принимали. Выручало то, что не в одиночку мы, а вроде отряда.