Прошли через городок Варену, пока еще такой же чистенький и по-воскресному безмятежный, как и Меречи до бомбежки. Жители, среди которых по главной улице прогуливались и командиры местного литовского гарнизона с женами, с недоумением поглядывали на нашу колонну, на раненых в кровавых повязках. Но вот и Варена позади, а через десять — пятнадцать минут и над ней, за лесом, закружились фашистские стервятники и поднялись клубы дыма.

Верст за двадцать до Вильно, уже под вечер, колонну остановили Аксючиц и Меренков, которые пытались из Вильно связаться со штабом округа. Рассредоточили по лесу машины и людей; я доложил о движении колонны, о людских потерях, о том, что отстали трактора и конный обоз, а также сообщил, что приказал сбросить с машин все, кроме продовольствия, и разместить в них весь личный состав.

Аксючиц одобрил мои действия и разрешил сдать командование колонной кадровому командиру, такому же начальнику участка, как и Меренков, капитану Карлову.

Вечерело. Глухо доносились разрывы: немцы бомбили Вильно. А вот и у нас крики: «Воздух! Воздух!» Вдоль шоссе на малой высоте выросла группа немецких бомбардировщиков. И будто кто по радио их наводит с земли: перестроились над нами в круг и начали бомбить и поливать из пулеметов. Лежу на спине у толстой березы и, провожая глазами бомбы, прикидываю: моя! нет, не моя! опять не моя! Почти свою все же прозевал. Меня перевернуло, ударило о дерево, осыпало землей и ветками. Превозмогая боль, приподнялся, увидел Меренкова: тот невозмутимо стоит во весь рост под деревом, попыхивая трубкой, будто ничего кругом не происходит. Рядом со мной капитан Григорьев прижал к земле, прикрыв своим телом, пятилетнюю дочурку: не успел ее отправить. Слава богу, оба живы и невредимы.

Самолеты ушли. У нас новые раненые, есть убитые. Из соседней рощи привели человека в форме нашей милиции, руки скручены ремнем, лицо в крови, за спиной переносная рация. По-русски почти не говорит. Схватили его тут же, во время бомбежки: он корректировал действия своих самолетов, значит, и на нас навел. Аксючиц, сжав кулаки, сверкая огненными глазами, кивнул на землю и приказал: «Только подальше!»

Шпиона увели. Вскоре раздался одиночный выстрел.

Тишина. Не слышно бомбежки и со стороны Вильно. Аксючиц велел выводить машины, постараться проскочить Вильно между двумя налетами и уехал. Нашему участку с батальоном было приказано задержаться, пока не подойдут трактора и конный обоз.

Бойцы уже дремали около машин и под ними, когда наконец на шоссе появились несколько тракторов «НАТИ», а за ними на взмыленных лошадях уцелевшие из конного обоза. Выяснилось, что кони дальше идти не могут; километрах в четырех их из леса обстреляли автоматчики, и они все время шли рысью или галопом, все в мыле, ноги дрожат, да и с тракторами дело обстояло не лучше: горючее на пределе.

Меренков сам осмотрел трактора и коней, приказал технику и повозки сжечь, а лошадей отвести подальше в лес и, сняв всю сбрую, особенно уздечки, отпустить на свободу. Приказ выполнили быстро. Я сам выпряг свою любимую верховую Звездочку, снял сбрую, вытер травой пену, поцеловал, отвел в лес и отпустил.

Вскоре километрах в трех позади нас транспортные самолеты противника выбросили на парашютах десант автоматчиков. Поглядывая на купола парашютов, Меренков приказал мне: «Командуйте, батенька мой, полный на Вильно! На головную и на замыкающую машины — по пулемету!»

Перед спуском к Вильно втянулись в лесок, над городом зависли немецкие бомбардировщики, бомбили центр и станцию. Еще выше, над ними, вели воздушный бой наши и немецкие истребители. Решили переждать бомбежку, и когда самолеты ушли, колонна быстро спустилась к городу, но и на мосту, и в центре вновь попала под налет вражеской авиации. Так, под огнем, и шли через город. На центральной улице на каком-то высоком крыльце стоял Аксючиц и, не обращая внимания на самолеты и разрывы, зло подгонял замешкавшихся шоферов, а то вдруг сам останавливал машину и приказывал потесниться и принять в кузов беженцев — женщин и детей, ручейками стекавшихся из переулков с узлами, чемоданами, детскими колясками.

Проскочили Вильно, за городом остановились. Позади дымили пожары, особенно сильные в районе станции и складов горючего.

Подъехал Аксючиц, сказал, что из Кальварии, где располагалось одно из соседних УНС, почти никто не смог вырваться. Ему удалось связаться из Вильно с Минском. Нам приказано к утру быть там для переформирования и вооружения.

Двигались всю ночь, не зажигая фар. Дорога стала хуже, в темноте машины натыкались одна на другую, сползали в кюветы. Вдоль дороги брели все растущие вереницы беженцев — старики, женщины, дети. Мужчин почти не видно. Некоторые катили детские коляски или ручные тележки, загруженные домашним скарбом. Аксючиц приказал брать в машины женщин с детьми, но всех взять было невозможно.

Среди ночи над дорогой прошли немецкие самолеты и обстреляли ее из пулеметов — еще кого-то унесла смерть. Запретили курить и зажигать спички.

Перед рассветом сильно похолодало. Голодные, измотанные люди не спали, подремывали, рискуя сорваться с кузова под колеса своих же машин. И все брели и брели беженцы. Начинался второй день войны.

Я заметил у дороги седого старика. Одной рукой он опирался на палку, другой поддерживал такую же древнюю женщину. Остановив машину, предложил старикам грузиться в кузов.

— Спасибо, сынок. Но мы свое пожили, посадите лучше двух деток — мальчика с девочкой. С матерью шли, да убило ее вечером. Одни они теперь. Подвезите, а там сдадите куда следует, — и крикнул что-то по-литовски.

К машине подошли мальчуган лет восьми и еще меньше его девочка. Мальчик смотрел на меня, и из глазенок его бежали слезы. Как он страшно устал, этот маленький человек, за одни сутки столько переживший!

Нас разделяло несколько шагов. Я подозвал ребят, но они не двигались, и только страшная мольба светилась в их глазах.

— Они не понимают по-русски, — пояснил старик и заговорил с детьми на их родном языке.

Я посмотрел на переполненный кузов полуторки, спросил водителя: как быть?

— Возьмем, товарищ начальник, — ответил Гавриленко, — всех четверых возьмем. Двух командиров сверху снять, на подножки поставить, а стариков с детьми в кузов.

Приказал командирам спуститься вниз, остальным потесниться и принять детей и стариков. Хорошо помню, что поименно приказывать не пришлось: спрыгнули сразу несколько человек.

Рано утром прошли Молодечно.

Не доходя до Минска, управление со своими участками и батальонами вытянулось в лесу вдоль шоссе. Стали ждать переформирования и вооружения.

Что с семьями, отправленными на машинах, было неизвестно. Каунас остался позади. По данным станции Минск, поезд, вышедший из Каунаса утром 22-го, до Минска не дошел: то ли разбит авиацией противника, то ли в пути скорректировали его направление. Мы с Меренковым отправились на вокзал. Протискиваясь по вагонам, осмотрели готовые к отправке эшелоны эвакуированных, но никого из своих не нашли Хорошо хоть, что с семьями посланы командиры и есть запас горючего…

* * *

Кончался нестерпимо жаркий день 25 июня. После тревожных бессонных ночей неодолимо клонило в сон. Поглядывая на горящий город, я незаметно задремал, но вскоре разбудили: вызывал Меренков. На шоссе тихо: ни машины, ни повозки. Беженцев направили куда-то в обход города — над Минском опять появились немецкие бомбардировщики. На другой стороне шоссе нашел Меренкова. Тот пыхнул своей трубкой и спросил как-то неопределенно:

— Ну, как, батенька мой?

Я ответил, что, дескать, хуже не бывает. Он сообщил, что невдалеке, позади нас немецкие автоматчики — вероятно, десант, — и продолжал:

— Аксючиц добился в Минске приказа: обученных минно-подрывному делу передать войскам на устройство заграждений, а основными силами следовать под Смоленск в район Кардымова и там переформировываться и вооружаться. Следовать туда через Оршу, возможен краткий заход в Могилев. Сводной колонной управления командует сам Аксючиц, я — его заместитель. Вам, батенька мой, впредь до переформирования приказано исполнять обязанности начальника штаба колонны. Штаб сформируйте себе на марше, сейчас времени на это нет. Все понятно?

— Понятно. Непонятно только, какой дурак вздумал назначить меня начальником штаба?

— Это решение Аксючица, так что иди к нему и разбирайся сам, кто из вас двоих дурак. Кстати, он вызывал.

Майор Аксючиц был известен прямотой характера, умом, высокой требовательностью к себе и подчиненным. Идти к нему не хотелось, но надо.

Он сидел в задумчивости на подножке своей «эмки» и слушал докладывавшего что-то старшего политрука Исаева.

Я подошел как-то нерешительно:

— Товарищ майор, явился по вашему приказанию.

Аксючиц поднял голову, взглянул с любопытством, одна бровь ушла вверх.

— Кто явился?

— Я явился, военинженер Чернов.

— Так и докладывайте. А только я не вызывал.

— Меренков передал.

— Атлет! Опять старик хитрит! Меренков сообщил вам задачу управления и мое решение? Ну, так и действуйте. Или что неясно? Или еще что нужно?

Огорошенный таким приемом, я пробормотал:

— Я начальником штаба не буду!

Глаза Аксючица гневно сверкнули. Резко встал, зло отбросил окурок, зашагал у машины — туда-сюда, туда-сюда, — остановился и, обратившись к Исаеву, сказал со злостью:

— Ишь ты, атлет какой! Будто не знает, что здесь фронт, а не профсоюзное собрание! И вот, послушай, товарищ Исаев, как он сейчас начнет доказывать мне, что в моих частях много кадровых, в том числе и строевых командиров и штабников, и что он не знает штабной службы, что он окончил только военно-морскую школу по специальности судового моториста и что военной академии он не кончал. Будто он лучше меня знает, кого и как мне в данных условиях использовать!

— Но, товарищ майор, ведь я действительно не кончал академии, как многие наши командиры.

— Академия, академия! — вновь взорвался Аксючиц. — Ваша академия началась на рассвете двадцать второго июня. И запомните: я вас в бараний рог согну, а заставлю окончить эту академию на «отлично».

Я еще пытался возразить что-то, но по шоссе быстро прокатил одинокий броневичок, и высунувшийся из него командир прокричал на ходу:

— Недалеко немецкие мотоциклисты с пулеметами на колясках! С ними видел одну танкетку.

Аксючиц глянул на меня и неожиданно спокойным тоном приказал:

— В должность начальника штаба вступить немедленно. Считайте, что вы уже доложили мне о вступлении. Действуйте!

— Есть вступить! — ответил я и уже за спиной услышал все такой же спокойный голос майора:

— Буду учить, буду помогать, но, если будете ныть, пеняйте на себя.

* * *

Остались позади пожарища Минска, встреча с немецким десантом под Могилевом, бомбежки под Оршей. Душные улицы Смоленска — стойкий запах гари и безлюдный город, Кто ушел на фронт, кто растворился в вокзальной сутолоке и эвакуировался, кто с детьми и домашним скарбом побрел под огнем самолетов искать судьбу на дорогах Смоленщины. А те, кто все же не оставил города, были на оборонительных рубежах либо сутками на работе. Кому же по возрасту или болезни ни там, ни здесь не было места, притаились по домам и считали часы от одной бомбежки до другой.

На улицах валяются оборванные провода, битое стекло, многие здания смотрят в мир черными глазницами окон. С каждым днем все больше развалин, все чаще пожары…

Сидим у стены кремля, у моста через Днепр. Рядом наша полуторка. Со мной несколько командиров, ждем Аксючица: приказал ждать его здесь, сам в городе, в штабах, где-то что-то выколачивает, с кем-то ругается до хрипоты.

Командиры сидят молча, курят, каждый думает о чем-то своем, а о чем, кто знает. О прошлом — тяжело. О настоящем? Вот оно здесь, рядом, так что о нем думать, если в эту минуту от тебя мало что зависит? О будущем? А какое оно будет? Все смешалось в страшной горечи отступления, в неразберихе военных дорог. Трудно собрать свои мысли, они путаются, сталкиваются, спорят и расходятся. Десятками километров сдаем свою землю. Нашествие… Сколько видела их Россия, и в итоге враг всегда был бит, много костей оставлял в земле русской. Говорят, история повторяется. Значит, и нашествие этой серо-зеленой саранчи будет отбито. Но какой ценой? И кто виновен в том, что нас застали врасплох? Что истребители с приграничных аэродромов не поднялись в воздух? Что нечто похожее было в некоторых танковых частях? А как быть с тем, что невозможно осмыслить происходящее, что и сейчас, под Смоленском, мы не знаем предстоящего на день вперед. Но есть народ, есть люди, которые уже изведали запах крови, в том числе и своей, запах горелого человеческого мяса, люди, просящие разрешения примкнуть к любой части, чтобы только драться, драться и драться. А за ними вся страна, огромная, готовая на смертный бой.

У моста через Днепр свежие воронки — недавно бомбили. Недалеко железнодорожные пути. Может, перебраться куда-то, где безопаснее? Но Аксючиц приказал ждать его здесь.

Прислушались: где-то далеко со стороны Витебска нарастает гул самолетов. Ближе, сильнее завыли сирены, заговорили наши зенитки. По всплескам снарядных разрывов нашли самолеты: идут высоко, очень высоко, упрямо, не меняя курса, через разрывы снарядов заградогня. Одна машина задымила, вспыхнула и стала падать, остальные идут и идут к цели, уже четко видны желтые оконечности крыльев и черные кресты на них. Вот ложатся на крыло, заходят на бомбежку. Мы моментально скатились под мост: прямое попадание с такой высоты маловероятно, да и от осколков здесь тоже безопаснее. Отбомбив, самолеты ушли, потеряв одну машину. Мост цел, но на станции горели вагоны и рвались цистерны с горючим.

Подъехал Аксючиц, весь в пыли, рукав надорван. Быстро что-то написал, приказал передать записку Меренкову и сказал, что вернется в Кардымово к вечеру, а сейчас поедет по батальонам.

Село Кардымово недалеко от Смоленска, по старому тракту. У дороги в тени берез стоит одноэтажное здание деревянной школы, в нем разместился штаб управления. За школьной рощицей — изрезанные оврагами поля. Кое-где небольшие перелески, пятна кустарников. Шоссе идет по крутым холмам: то взбегает на гребень, то пропадает за увалом. По нему от Смоленска тянутся одинокие подводы с беженцами. Старики или женщины идут рядом с телегами, а на подводах, поверх укрытого домашнего скарба, держась за веревки увязки, сидят дети. Из-под рядна торчат спутанные ноги, свисающие головы овец, телят или поросят. Бредут коровы на привязи. Плетутся собаки. Все в пыли, все уныло. При появлении самолета, лязгнув зубами и поджав хвосты, псы жмутся к хозяевам, бросаются под лошадей, под подводы. Изредка к Смоленску торопливо пылят подразделения пехоты.