Все командиры Меренкова в штабе. Спать запрещено. Слушаем ночь: что-то таит в себе эта тишина?

Вернулись последние подразделения бойцов с устройства завалов на лесных дорогах от границы. От выставленных на шоссе наблюдателей прискакал верховой, доложил, что к границе проследовали три наших танка, пять машин с бойцами, а о пулеметном батальоне ничего не слышно.

Среди подремывающих сидя командиров в штабе Меренкова высказываются надежды: а может, не будет войны?

Еще связной: шоссе пусто, ни машин, ни танков, ни людей.

Спросил Меренкова, как поступить с ксендзом. Тот ответил, что арестовать его разрешили еще рано утром, но ксендза след простыл, и весь день он нигде не показывался.

Минуло два и три часа ночи — тишина. Может, немцы изменили время или дату? Дату вряд ли, ведь наступает воскресенье, день, удачный для нападения: выходной, люди кто где, не так быстро развернется мобилизация.

Война. Какая она? Как в кино? Или, может быть, совсем другая?

Четвертый час. Позвонил пограничникам — тихо. Зашел в секретную часть, повертел в руках серые, опечатанные сургучом пакеты: в каждом из них судьба первых дней войны. Какой пакет придется вскрыть?

Ровно четыре часа утра… И сразу грохот от близкой границы взорвал тишину. В ту же минуту высоко-высоко в небе прошли куда-то вглубь, на восток, первые эскадры фашистских самолетов. В стройбате часто-часто забили тревогу, у нас резко зазвонил телефон. Дежурный схватил трубку и, бросив в нее краткое «Понятно!», обратился ко мне: «Началось! Зовите Меренкова, пакет вскрывать ему лично».

Звать Меренкова не пришлось, он уже стоял в дверях. Вскрытый пакет гласил: под прикрытием полевых частей, которые должны были выйти ночью к границе, а при необходимости с собственным прикрытием вывести личный состав участка и батальона, автороты в район управления к местечку Лейпуны.

Где же полевые войска? Даже пульбата нет… Под собственным прикрытием — полсотни винтовок, два пулемета да наганы командиров.

Меренков выглянул в окно — батальон уже строился.

— Вы, батенька мой, — приказал он мне, — берите полуторку с водителем Гавриленко — и на машину командиров участка. Чемоданов не брать. Вы — старший, подчиняться — мне, будете моим штабом и командирским резервом. Что такое штаб на войне, знаете?

— В общих чертах.

— Наставление по полевой службе штабов читали?

— Давно и только бегло. И потом: почему я? Ведь Михайлов и по службе старше и академию кончал.

— Времени на разговоры нет. Исполняйте! Выход через десять минут.

Недалеко разорвался снаряд, звякнули стекла, и с потолка посыпалась сухая земля. Позвонил пограничникам— они вели бой. Второй снаряд разорвался, не долетев до военного городка: немцы брали участок и батальон в вилку, надо было торопиться.

Готовый с вечера батальон длинной пешей колонной вслед за машинами потянулся перелесками к шоссе. Мою машину Меренков поставил во главе колонны. Михайлов по его заданию зачем-то возвращался в наш разбитый немецкой артиллерией и объятый пламенем военный городок. Дым пожарища поднялся высоко, а над ним в чистом голубом небе, выстроившись, как на параде, все шли и шли немецкие бомбардировщики. И ни одного нашего истребителя! Где они? Ведь своими глазами видели их, и много, и не где-то там далеко, а на наших в общем-то приграничных аэродромах.

Часто простаивая в ожидании пешей колонны и конного обоза, маскируясь в тени деревьев, окаймляющих шоссе, машины продвигались крайне медленно. Конечно, с фашистских самолетов нас было прекрасно видно, но, вероятно, у бомбардировщиков были свои, другие цели,

Километрах в трех — пяти хвост колонны прикрывал взвод стройбата с винтовками и двумя пулеметами, оттуда доносили, что взвод ведет бой. Шум какого-то большого сражения позади смещался в сторону и стал опережать нас. Видимо, противник принял нашу колонну за какое-то активное соединение и решил быстрее обойти. Создавалось впечатление, что наш пункт назначения Лейпуны, седлающий узел дорог, уже в руках противника. Чертовски хотелось рвануть на машинах вперед, выскочить из-под угрозы окружения, но за нами шли безоружные подразделения батальона, и бросить их мы не могли, это было бы настоящим предательством, и никому в голову такое не приходило.

Весила бездеятельность: совсем не так мы представляли вхождение в войну. Злили распоряжения, почерпнутые из вскрытого пакета: безоружный батальон отходил пешим порядком почти па виду у немцев, а машины загружены цементом и еще черт знает чем.

Когда до Лейпун оставалось несколько километров, я попросил у Меренкова разрешения проскочить назад, связаться с арьергардным взводом и вообще толком выяснить обстановку, но тот ответил: для этого есть командир батальона и его штаб, и он сам знает, что нужно делать, и вообще яйца курицу не учат.

Впереди виднелся столб дыма, и Меренков приказал взять машину, нескольких красноармейцев и, пока батальон подтягивается, проскочить в Лейпупы, в управление, узнать обстановку, а то, похоже, там уже противник. Если же немцев там нет, выяснить, что делать дальше и когда и где нас будут вооружать.

— Исполняйте! — буркнул Меренков сквозь облако табачного дыма от неразлучной трубки и, засунув руки в карманы кожаного пальто, медленно пошел в хвост колонны.

Я отобрал из числа добровольцев трех бойцов, взял последние три винтовки, лежавшие в машинах, и через несколько минут новая трехтонка с каким-то укрытым брезентом имуществом уже мчалась к Лейпунам. Я с шофером Федором Москаленко сидел в кабине, красноармейцы — в кузове.

Взвизгнув тормозами, машина остановилась: метрах в ста впереди по всей ширине шоссе, включая и кюветы, бушевал огонь. Горел бензовоз, людей никого, объезда не было. Москаленко прошел ближе к бензовозу, вернулся и сказал, что живых не видно, надо бы проскочить с машиной через огонь. Я побоялся, что вспыхнет бензобак нашей машины, но Федор уверял, что проскочим благополучно.

Укрыв бензобак бушлатом, плотно заделав окна кабины и спрятав бойцов под брезент, Москаленко подал машину немного назад и затем быстро набрал предельную скорость. Прижимаясь к самому краю шоссе, он буквально бросил грузовик сквозь пламя. Долю секунды пробушевал огонь и остался позади. Тормознули и осмотрели машину — все нормально.

Где-то левее, совсем недалеко, слышался шум боя, но в Лейпунах было почти пусто, управление куда-то снялось, только за столом дежурного неистово крутил ручку телефона и ругался воентехник Борис Бутинов. С ним были два красноармейца и машина.

Я доложил, что прибыл от Меренкова за получением дальнейшего задания, а также узнать, когда и где мы будем получать оружие. Возникла горячая перепалка. Бутинов кричал, что другие два участка с батальонами уже проследовали, за ними и само управление, а он сидит здесь только из-за нас, что ни о каком оружии ничего не знает и что, по его информации, немцы уже в соседней деревне и вот-вот будут здесь, и если мы не проведем свою колонну немедленно за Лейпупы, то будем отрезаны. Я, в свою очередь, возмущался отсутствием оружия, отсутствием связи, которая должна идти сверху, а не наоборот. И вообще Бутинову орать на меня нечего, орать я и сам умею.

Перепалка оборвалась сразу: на бомбежку Лейпун разворачивалась группа фашистских бомбардировщиков. Бутинов уже в дверях крикнул, что мы должны пробиваться па правый берег Немана, в Меречи, где сборный пункт всех частей управления. Мы последовали примеру Бутинова и уже под бомбежкой вырвались из Лейпун. Позади сильно рвануло, и там, где только что стояло здание управления, поднялся столб огня и дыма. Под пулеметным огнем с бомбардировщиков выбрались на шоссе. Там вяло догорал бензовоз, но на земле огонь уже потух. Из окна прошитой пулеметом п покореженной огнем кабины свисало до черноты обгоревшее тело шофера.

Бой шел где-то совсем близко, но все же Лейпуны колонна участка проскочила. Меренков стоял в центре местечка и торопил бойцов:

— Быстрее, быстрее, батеньки мои! Бегом, бегом!

С остановками благополучно добрались до Немана, и только перед самым мостом вдоль шоссе дважды низко прошел немецкий самолет, поливая колонну пулеметным огнем. А когда переходили мост, попали под налет девятки «юнкерсов» — это уже пострашнее. На правом, крутом берегу Немана быстро проследовали через утопающий в зелени чистенький городок Меречи, поднялись на самую вершину берега и там, в сосновом бору, присоединились наконец-то к управлению и остальным участкам и батальонам. Одного батальона не было: он не смог пробиться к Меречам и пошел в обход.

Отсюда, сверху, хорошо просматривались улицы городка, мост и теряющееся в широкой пойме за ним шоссе, окаймленное старыми деревьями. Там, вдалеке, изредка уже рвались снаряды: немцы прощупывали огнем подступы к переправе. На том берегу мост прикрывала небольшая группа бойцов из пограничников, каких-то танкистов без танков и бойцов стройбата.

Вдруг откуда-то с огромной высоты раздался незнакомый, быстро нарастающий вой. Это пикировали на мост и Меречи фашистские самолеты «Юнкесрс-88», оснащенные сиренами устрашения. Только что освещенный ярким солнцем городок потонул в огне, дыму и пыли. Часть бомб падала в Неман, и река извергала огромные фонтаны воды. Осколки от бомб с ближних улиц достигали опушки леса, шуршали над головой и впивались в стволы деревьев. А самолеты все шли и шли.

Оборонявшие мост бойцы, стреляя на ходу, бежали на наш берег, на какие-то мгновения мост исчезал в разрывах, выхватывая людей из жизни. На левом берегу появились немецкие мотоциклисты, по ним ударили с нашего берега пулеметы. Фашисты заметались по шоссе, часть из них бросилась в кюветы, другие остались лежать там, где их настигла смерть.

После короткого затишья над мостом показались два одиноких самолета противника, один из них с ходу бросил бомбы в район городского костела, второй, прошитый очередью нашего «максима», рухнул в лес и взорвался вместе с бомбами.

Здесь, наверху, на самом шоссе, ни одной машины, все рассредоточились и замаскировались. Несколько глубже, в лесу, перевязывали раненых, копали первые братские могилы.

С севера, со стороны городка Варены, подъехал Аксючиц, что-то коротко приказал Меренкову и уехал обратно. Меренков подозвал меня. Сейчас он тоже уедет за Аксючицем, а мне приказал принять командование сводной колонной всех участков управления и выводить ее в сторону Вильно. Они с Аксючицем надеялись добиться там вооружения людей и получить боевую задачу. Я заявил Меренкову, что в колонне много кадровых, в том числе строевых командиров, есть такие опытные, как капитаны Большаков и Карлов, мне же такое просто не по силам. Спор был прерван новым налетом и бомбежкой нащупавших нас вражеских самолетов. Я бросился в кювет: хотелось прямо врыться в землю. Брошенная самолетом на выходе из пике бомба проскользнула по траве, как поросенок на брюшке, боком скатилась в кювет и успокоилась в нескольких шагах от меня, так и не взорвавшись.

Самолеты ушли. Простоявший всю бомбежку под деревом, Меренков с неизменной трубкой в зубах не спеша подошел к бомбе, взглянул на нее, на меня и бросил: «Выполняйте приказ!» Потом залез в машину и быстро исчез за поворотом шоссе. Мне ничего другого не оставалось, как возглавить колонну.

Как-то сразу осознав свою ответственность и предоставленную мне власть, приказал немедленно сгрузить со всех машин имущество, технику, материалы и принять на борта людей. Эта команда была выполнена дружно, и, видимо, благодаря этому решению меня тут же восприняли как правомочного старшего начальника. Не стало пешей колонны, все люди были в машинах, которые вытянулись на шоссе по направлению к Варене.

В каждой машине велел выделить наблюдателя за воздухом, и это оказалось кстати: вскоре нас опять накрыли немецкие бомбардировщики. Все машины с шоссе как ветром сдуло, и самолеты бестолково кружились над лесом и бомбили вслепую. В эти минуты на бреющем полете вырвались из-за леса семь тупоносых краснозвездных истребителей и в крутой свечке бросились в атаку. Завязался воздушный бой. Ястребки атаковали фашистов смело, дерзко. Два немецких самолета рухнули в лес, два других задымили и направились к границе, но один из них недалеко от нас вспыхнул и факелом пошел к земле. Остальные бомбардировщики образовали круг, отстреливались, но упорно не уходили от цели. Вдруг наш ястребок тоже клюнул носом, задымил и потянул над лесом в сторону. Еще два, видимо расстреляв весь боезапас, вышли из боя, но четыре истребителя продолжали атаковать врага.

Сообразив, что немцам сейчас не до нас, я решил выводить колонну и скомандовал: «По машинам!» Ближние поняли, дальние догадались и, тесня друг друга, машины ринулись по шоссе. Немцы разорвали свою «карусель» и стали закругляться на шоссе. Но как только они развернулись для бомбежки, с еще большей яростью насели на них наши ястребки. Бомбы падали близко, но все в стороне, и колонна вырвалась из-под удара почти без потерь. Рухнули на землю еще два бомбардировщика, остальные, рассеявшись, потянулись к границе. Наши истребители сделали над нами прощальный круг, помахали крылышками и ушли. И не раз потом за войну я думал о тех первых героях летчиках: где они? живы ли?

После этого стоило вдалеке показаться немецкой авиации, как шоссе сразу пустело: машины загоняли в лес, люди врассыпную прятались за деревья. Было много хуже, когда такое случалось на тех участках шоссе, где лес был далеко.

Вскоре колонна прошла мимо нашего полевого аэродрома. Летное поле было обильно усеяно воронками от бомб. За ограждением из колючей проволоки валялись остатки сгоревших и искореженных истребителей. На шоссе стояли несколько летчиков, они попросились к нам в машины. Мы потеснились и подобрали их. Спросили: не они ли сейчас прикрывали нас? Нет, не они. Неожиданный удар по аэродрому немцы нанесли еще в четыре часа, и почти никто не успел взлететь. К тому же часть летного состава еще с субботы оказалась в городских отпусках. Очевидно, здесь информация об обстановке на границе оказалась хуже, чем у нас.