Все же наш рывок, видимо, заметили. Затрещали автоматы, и возле окопа, уже позади нас, разорвался еще снаряд. Потом сразу все стихло. Да и наши силы иссякли, бежать мы больше не могли и перешли на шаг. Потом остановились, прислушались: тихо. Вскоре зашумели моторы, и звук их стал удаляться.

Я спросил Корбута: куда пойдем дальше? Иван решил, что надо пойти обратно и посмотреть, куда поехали немцы. Постояли еще с полчаса, покурили, отдышались и по своим следам в снегу пошли обратно. Оказалось, удрали мы довольно далеко: назад шли минут двадцать. На дороге никого не было. Да, хорошо то, что хорошо кончается.

Нашли свой окоп. Предупредил Корбута, что надо быть осторожным: судя по всему, здесь были саперы. И не ошибся: снег притоптан, в сгущающихся сумерках виднеется кое-где присыпанная снегом тонкая проволока. Показал ее Ивану и спросил: что будем делать?

— Ты ведь сапер, ты и решай.

Гадать в снегу, в полумгле под елью, перебирать пальцами в еловом лапнике опасно, можно проще. Отошли немного в сторону, швырнули в окоп гранату. Через секунду рванул взрыв много сильнее, чем взрыв от гранаты, и над головами провизжала шрапнель.

Пошли к броду. Следы гусениц описали у спуска рваные круги: выходит, танки разворачивались. Значит, поехали обратно. Это была, по всей видимости, офицерская инженерная разведка маршрута, и чего-то следует ждать именно на этой дороге. Я спросил у Корбута: может быть, подослать ребят и подминировать дорогу? Но он не согласился со мной: здесь свои ездят и ходят.

Мы пошли в сторону Коньшина, домой, в штаб бригады. Иван просил не рассказывать о происшедшем.

— А то Мальцев, знаешь, запилит. Он же требовал, чтобы мы взяли с собой несколько человек, но я отказался. А мой комиссар, между прочим, совсем один ходит. Да ты вчера это видел.

Вскоре следы немецкой колонны круто свернули куда-то в сторону Бытоши. Дальше следов не было, — значит, оттуда фрицы и появились.

В штаб вернулись под утро. К вечеру Корбут опять ушел почти на два дня, сказав, что на явки, устраивать магнитные мины. Меня он с собой не взял. Изредка стали приходить партизаны, спрашивали начальника штаба или меня и докладывали первые данные разведки. Я разбирал их отдельные примитивные схемки, чаще прорисовывал их сам, делал пометки на крупной карте. По докладам партизан выходило, что усиливалось движение противника и по грунтовым, и по железным дорогам. Из двух мест сообщили, что со стороны Смоленска на Брянск под сильной охраной проследовал короткий эшелон с цистернами необычного вида и цвета. Железнодорожники предполагают, что это химические боевые отравляющие вещества. Начальнику штаба принесли также донесение о том, что на линии Рославль — Брянск, в районе Жуковки, спустили под откос два воинских эшелона с машинами и каким-то имуществом. Начальник штаба группировал в донесения только главные сведения и ежедневно радировал в армию.

Вернулся Корбут и спросил, как идут дела. Я ответил, что все потихоньку делается, а вот время летит чертовски быстро.

— У меня есть хорошие новости, — оживился Корбут. — Часть магнитных мин я протолкнул на железную дорогу, и удалось оживить цепочку на Сещу. Есть надежда, что мины туда дойдут благополучно.

На следующий день мы с Иваном поехали в партизанскую бригаду Орлова. Корбут, правда, не очень надеялся, что у того могут быть какие-то разведданные, которыми он, может быть, поделится. Я спросил: почему только «может быть»? Иван объяснил, что партизанские соединения предпочитают свою информацию на Большую землю передавать сами: это часть их ратного труда. И понять их можно: ведь бывало и так, что в ответ на донесение получали упрек, так как информация вроде устарела и уже получена раньше по другим каналам.

Добрый конь трусил по заснеженной неезженой просеке, и наши розвальни подпрыгивали на корневищах. Возница временами подремывал. Корбут, свернувшись на сене, спал. По сторонам стоял могучий Брянский лес. Тихо, только слышно, как у лошади екает временами селезенка да шелестят по снегу и погромыхивают полозья.

Примерно часа через три прибыли в штаб к Орлову. В сосновом бору аккуратно стоят блиндажи, а не просто землянки. Всюду чувствуется порядок: партизаны в бригаде почти все из числа военнослужащих. В блиндаже Орлова стены из сосновых бревен, потолок в три наката, подшит тесом. На окне занавески, в углу застланная под чистым одеялом кровать со взбитой подушкой под марлевой накидкой. Стол, покрытый клеенкой, чугунная вагонная печурка, а на ней зеленый эмалированный чайник. За всем этим порядком в блиндаже, казалось, следит женский глаз.

И Орлов, и его комиссар были на месте.

Около часа ушло на общие разговоры о партизанских делах, обстановке на Брянщине и под Сталинградом. Разговор о моем задании пошел только за обедом. Орловцы отвечали как-то нехотя, поглядывая на меня с трудно скрываемой досадой. Ведомственные интересы, подумал я. Бригада Орлова базировалась ближе к Брянску и, естественно, располагала по своему району действий информацией, которой не было у Корбута. И вскоре мы, не задерживаясь, уехали обратно. На этот раз добрались благополучно.

Корбут опять ушел на два дня. Когда он вернулся, Крылов доложил, что пришли трое из полиции и просятся в отряд. Пришли с оружием, свой партизан привел и ручается за них. Иван приказал привести их.

Вошли полицаи — их оружие Крылов оставил у себя — и партизан с немецким автоматом. Они повторили свою просьбу, рассказали, что в полицию пошли, боясь преследований их самих и семей. Уйти раньше в отряд не решались, опасались, что не примут. Руки кровью не запятнаны, от активных действий отлынивали, устраивались то на пост, то в дежурку, то рассыльными.

— Ну, так что? — спросил Корбут партизана с автоматом. — Тебе головой отвечать за них.

— Не врут, товарищ майор, ручаюсь. Не одного меня из партизан знают, а никого не выдали, даже старосту, а ведь знают, что он наш человек.

— Ну, а семьи теперь как? — спросил Иван.

Мужики ответили, что семьи они развезли по родственникам и знакомым в партизанские деревни.

Корбут предупредил, что строго проверит их на деле в ближайшей операции, а пока приказал Крылову придержать их в лагере.

Установленная мне неделя пролетела, будто ее и не было. Наступил последний день, пятнадцатое ноября, а работа еще далеко не кончена: многие разведгруппы еще не вернулись, нет сведений от дальней агентуры. Да, недельный срок оказался ничтожно мал, и я доложил об этом по рации. Мне разрешили задержаться еще на неделю. И эта вторая неделя превратилась в месяц с лишним, опрокинув все мои планы и дела.

В то время наша армия вела ожесточенные бои в районе Великих Лук. Немцы поездами и своим ходом перебрасывали туда войска из Орловского выступа, очищая для этого дороги и прилегающие к ним леса и деревни от партизан и местного населения. Против партизан были брошены не полицейские или отдельные отряды, а фронтовые части с танками и артиллерией. По ночам заревом полыхал горизонт, тянуло дымом. Большак на Пацын приобрел для фашистов какую-то особую значимость, а ведь его контролировали и местами минировали партизаны. Тогда фрицы большими силами пошли на те деревни, в одной из которых мне довелось переночевать, и где стояли основные силы Корбута.

Иван только вернулся в штаб, как в лагерь ворвался на взмыленном коне верховой без седла. Бросив коня у входа, он вбежал в землянку и крикнул с порога:

— Товарищ майор! Отряды Мальцева и Крылова почти разбиты, большие потери, отходят сюда. Деревни горят, население бежит сюда, в лес!

— Где бой? — накидывая кожанку и схватив со стены автомат, крикнул на ходу Корбут. — Федько! Пулей! Всех, кто есть здесь, в роте, в ружье! Всех коней — в телеги, в сани, что там есть! Пулеметы — туда! Врачу готовиться к эвакуации и приему раненых! Кто обучен минному делу, остаться, поступают в распоряжение майора. Ну, что еще? — обрушился он на стоявшего перед ним связного.

— Отходят, говорю. Мальцев просит помощи чем можно. Тяжело, население прикрываем, а то оторвались бы. Меня еще от Десны послали, да под Коньшином на немцев наткнулся, пришлось вернуться и предупредить. Ведь они нашим в тыл шли и прямо на население. А потом уж сюда напрямик через лес.

— Что еще велел Мальцев?

— Встречать население.

— Быстро к врачу! Раненые пусть шалаши готовят! Костры и печки потушить! — приказал Корбут радистке Шуре. И уже ко мне: — Что будешь делать?

Я сказал, что надо минировать проходы от Коньшина к лагерю. Пропустим через проходы своих, а там что бог даст.

— Ну, давай! Но если до рукопашной, сам не смей соваться!

Прихватив автомат и засунув гранаты за пояс, я выбежал из землянки. Из-за кухни от коновязи на рысях вылетело несколько саней, прогромыхала телега, куда на ходу подсаживались партизаны. На предпоследних санях, правя конем, стоял Иван и что-то кричал врачу, суетившемуся у входа в землянку санчасти. Обоз быстро исчез в лесу. Издали, от Коньшина и аэродрома, то усиливаясь, то затихая, был глухо слышен шум боя. Появились три немецких самолета и отбомбили невдалеке лес по пустому месту.

Надо было спешить, а на чем? Сани еще есть, а вот коней всех разобрали. Минеры побежали за взрывчаткой. Я заметил понуро стоявшего усталого коня, на котором прискакал связной, и спросил пробегавшую мимо Шуру, куда тот делся.

— А он с Корбутом умотал! — ответила она и нырнула в землянку. Не закрывая дверь, выглянула и спросила: — Рацию сворачивать?

Я приказал рацию не снимать, сидеть и слушать: вдруг вне срока армия связь запросит? Минеры грузили в сани все, что было: немного мин и взрывчатку, артиллерийские снаряды, два мотка колючей проволоки. Запрягли бедного усталого коня связного, но жалеть лошадь не приходилось.

С приближением к Коньшину звуки стрельбы становились все отчетливее. Появились первые беженцы, потом прошли плотной толпой старики и женщины с малышами и скарбом на руках. Пронесли несколько жердевых носилок с тяжелоранеными партизанами — с легкими ранениями из боя не выходили.

Прокатила мимо подвода, в которой на сенной подстилке я увидел чье-то тело: руки на груди сложены, лицо бескровное, глаза закрыты. Сбоку на телеге молча сидела моложавая женщина и неотрывно смотрела на мертвого. Я спросил у ребят, кто это. Минеры сказали, что погиб заместитель Корбута. Сразу вспомнились ночь, партизанский аэродром и темная фигура из ночи — так и не пришлось нам больше встретиться: в штабе он почти не бывал, все по отрядам да по отрядам.

Поток беженцев прекратился. Завизжали шальные пули, чмокали, впиваясь в деревья. Где-то рядом, на пересекавшей дорогу просеке с узкоколейкой, шел бой. В один чудовищный звук смешались автоматные и пулеметные очереди, винтовочная стрельба и разрывы гранат. Танков, видимо, нет, подумал я.

Наткнулись на Корбута: он стоял за деревом, что-то быстро приказывая двум партизанам. Смеркалось. Мы стали минировать тем, что у нас было, влево и вправо от дороги, напутали проволоки, а у минированных участков выставили проводников. Бой постепенно стихал, а к ночи немцы ушли. Утром разведка прошла до Коньшина и ничего не обнаружила. На накатанной транспортом дороге оставили засады, минеров, коней для связи и вернулись на базу.

Днем у самой лесной дороги Корбут хоронил своего заместителя. Молча опустили гроб, засыпали могилу. Глядя на растущий земляной холм, так же молча стояла жена погибшего. Убрав могилу хвоей, долго не уходили, пока кто-то тихо не произнес: «Пошли».

Уже в землянке Иван рассказал, как погиб его заместитель. Немцы пошли с Рогнединского большака, и с ходу колонна развернулась на деревню. Завязался бой: партизаны прикрывали отход женщин и детей. Когда в ход пошли танки, наши выкатили напрямую две «сорокапятки». В бою погибли расчеты, и тогда за одну пушку встал Мальцев, а за другую заместитель Корбута. Один или два танка они вроде основательно подбили, но потом снаряды кончились, и в его пушку — прямое попадание.

— Как страшно… — передернув плечами, прошептала Шура.

Иван погладил ее по голове.

— Да, Шурик, когда-нибудь умереть — ничего, а сегодня — страшно, не время.

Тихая до сих пор партизанская база шевелилась, будто муравейник. Землянки были переполнены, рядом городили шалаши, покрывая их густым еловым лапником. Шум, гам, женский говор, крики ребятишек. Всюду костры для еды, с постирушками, для согрева: ночью костры жечь не разрешили.

Через пару дней немцы вновь тяжело блокировали лес. Партизаны лишились Коньшина, аэродрома, фрицы втянулись в лес пехотой до узкоколейки и брали бригаду в кольцо. Бои не прекращались, а боеприпасы были на исходе. Саперы мудрили, выплавляя взрывчатку из снарядов. Становилось все труднее.

А по дорогам тянулись колонны немцев, шли танки, воинские эшелоны следовали по железной дороге и уже реже летели под откос. Противник проводил перегруппировку своих войск.

Мне было по рации приказано задержаться и помочь в организации диверсий на путях следования врага. Но это ничего не меняло: все равно о вылете не могло быть речи — аэродром у противника.

И все же партизаны вырывались из кольца на немецкие коммуникации. Вдвоем-втроем, часами отлеживаясь в снегу, проваливаясь в едва припорошенные болотные окна, голодая и обмораживаясь, пробирались из кольца безвестные герои с одной-двумя самодельными минами. Шли, чтобы добраться до дороги, установить мину, залечь, замереть в стороне. Уходили без уверенности вернуться, и бывало, не возвращались, Смертельная, жгучая ненависть к фашистам вела людей на подвиг.

Придя с проверки минирования, я застал у Корбута двух партизан, которых раньше не встречал. Лица измученные, обросшие. Корбут был как-то радостно возбужден, вскочил и обнял меня:

— Кричи «ура»! Две новости, да какие!

И он рассказал, что приняли сводку Совинформбюро о прорыве наших войск под Сталинградом. Я слушал его, и не верилось — такой страшной тяжестью лежал Сталинград на душе у каждого. Потом, указав на сидящих, Корбут представил: