Мой первый день в отряде подходил к концу. Стали собираться на ночлег обитатели землянки. За разговорами не заметили, как наступила полночь. Где-то высоко над лесом прострекотал легкий самолет, и партизаны заспорили: наш или не наш? А если наш, то к кому летит: к нам, или к Орлову, или к Галюге? Корбут прислушался: шум самолета удалялся в сторону Коньшина, — и определил, что это наша машина. Приказал начальнику штаба проследить за тем, чтобы, если будут еще самолеты, отправили больше раненых. Капитан ответил, что все намеченные к эвакуации люди еще с вечера ждут в лесу вблизи аэродрома.

— А что в районе?

— Сейчас тихо. Днем прошел через Коньшино какой-то смешанный отряд из немцев и полицаев, но на аэродром не заходили, в Коньшине не останавливались, прошли куда-то в сторону Воронова, потом в той стороне что-то горело. Пощупать бы их, — предложил капитан.

— Нельзя срывать прием самолетов и отправку раненых, — сказал Корбут.

И будто в подтверждение этих слов над лесом прошли в направлении Коньшина сразу три самолета. За ночь был еще один такой рейс, и с этими машинами улетели летчики с аварийного самолета.

В землянке было сыро, знобко, шумно. Кто-то приходил, уходил, угомонились лишь под утро, а через час Корбут разбудил меня: пришли мой лейтенант и сержант.

Сержант — крепкий парень средних лет. Одет по-граждански, тепло: на ногах валенки, в меховых трехпалых перчатках, под шапкой — шерстяной вязаный шлем. Мы достали свои карты, и сержант повторил свое задание — знал он его отлично.

— Речку Ветьму лучше прощупай опросом местных жителей, — напутствовал Корбут. — Бетлицу, Бытошь, Людиново — там тебя с людьми свяжут. И не нарывайся, а то погибнешь сам, людей погубишь, да и то, что успеешь сделать, все уйдет впустую. Задание выполняйте тихо, в населенных пунктах не ночевать: там уже предвойсковые районы. И без стрельбы чтобы. Не обнаруживать себя, ни немцев, ни полицаев не задевать, помните только о своей задаче.

— Ну, а если крайность? — спросил сержант.

— Ну, в таком случае, — засмеялся Корбут, — вас ведь трое, значит, тихонько: по Харьковской губернии, да в Мордасовский уезд, в Рыльск, а если надо, так и сразу в Могилевскую область! Но чтобы все тихонько, без шума.

— Это мы можем, такое по нас, — чуть улыбнулся сержант, покрутив перед собой огромным кулачищем. — Двое, что со мной идут, такой же породы.

Пожелав ему успеха, я предупредил, что к его возвращению меня уже может не быть и тогда он должен явиться к Корбуту. После этого сержант ушел.

— Молчаливый парень, — заметил начальник штаба.

— И хорошо для такого дела. Боевой конь тоже молчит, а в бою выносит! — ответил Корбут. — А те двое, что с ним идут?

— Такие же медведи, — спокойно сказал Крылов, — пойду провожу.

Стали подробно разбирать с лейтенантом задачи его группы, обсудили перестановку саперов, наметили по карте основные районы разведки. Потом прошли в баньку, взяли одну магнитную мину со взрывателем и углубились в лес. Показали лейтенанту ее устройство. Вскоре громыхнул взрыв, и с вздрогнувших деревьев осыпался снег.

Все были довольны. А навстречу нам уже бежали потревоженные взрывом вооруженные партизаны из патруля. Успокоили людей, вернули обратно.

У штабной землянки мы расстались с лейтенантом. Прощаясь, Корбут сказал ему:

— О магнитных минах распространяться не следует. Даже случайно узнав название, фрицы поймут многое из происходящего. И еще: мины первые, их маловато, и как использовать их, я буду в каждом случае решать сам. Ясно?

— Ясно, товарищ майор.

— Вот и хорошо. Я тебе потом выделю немного через отряды, а остальное попытаемся довести до дела по цепочкам, через агентуру.

На следующее утро Корбут, я и еще один партизан отправились в отряды. Поехали на телеге, поскольку снега было еще мало, дорога на открытых местах кое-где и совсем голая, так что при необходимости быстро на санях не проскочишь.

Десяток верст лесной партизанской дороги остался позади. Вышли на открытые места. Партизан-возница выдернул из-под подстилки автомат, положил его сверху. Мы пошли за телегой. Обойдя стороной аэродром, вышли через ложок в Коньшино. Вместо деревни — рядок припорошенных снегом землянок, из труб — одинокие дымки. На тарахтенье телеги высыпали на дорогу женщины, ребятня. Корбут спросил о ком-то из мужчин. Ответили, что еще вчера, как услышали приближение немцев, мужики в лес подались и до сих пор не вернулись. Корбута знали не только женщины, но и дети. Советовали идти осторожно, сегодня неспокойно, утром недалеко постреливали, но кто, люди не знали.

Глядя на одетых во что попало изможденных женщин и худеньких детишек, я вспомнил чьи-то слова: «Кто знает, что стоило человеку его счастье и сколько весит его горе».

Коньшино осталось далеко позади. Где-то довольно далеко в стороне длинно отстучал пулемет, и стихло.

— Шалят, — буркнул Корбут. — Однако поторопимся.

Сели в телегу, лошадь пошла крупной рысью, так и влетели в другую деревушку, наделав переполоха. Люди к лесочку бросились, но, разглядев коричневую кожанку Корбута, с полдороги вернулись и обступили нас. Узнав, что я с Большой земли, забросали вопросами, самый трудный из которых — скоро ли наша армия придет сюда? Да, устал, измучился народ. Но что я мог ответить? Сказал, что теперь уже скоро, — именно такого ответа и ждали.

Подошел древний старик, растолкал женщин и обратился к Корбуту:

— А вы, ребятки, не задерживайтесь. Утром немцы проехали, может, и сейчас где недалече.

— Не тронули? — спросил Корбут.

— Да обошлось. Как шум услыхали, мы в лесок подались. Только трех коров, что тогда партизаны пригнали, прирезали, гады, даже шкуры увезли с собой.

Мы простились и опять тронулись в путь. Из-за поворота неожиданно вышли пятеро вооруженных людей в гражданском, повязок, правда, на рукавах не видно. Мы соскочили с повозки и пошли сзади. Встречные приближались, не снимая оружия.

— Похоже, что свои, — сказал Корбут и зло крикнул: — Не свободно ли ходите?

Оказалось, свои, партизаны, охранение обоза: сено в лес везут.

— Как впереди? — спросил Корбут.

— Да ехали вроде тихо. Вчера фрицы прошли, на мельницу заглядывали, но мельника не тронули.

— Сено без боя брали?

— Да, тихо, из стогов полицаев.

Мы пропустили обоз. Прошло еще около часа, прежде чем достигли берега Десны. Здесь отпустили подводу: лед еще тонкий, не выдержит нас. Корбут велел вознице догонять обоз. С крутого берега далеко видна пойма, — до рези в глазах белая, спит река подо льдом. И так тихо-тихо.

— Такую тишину слушать можно, — вздохнул Корбут.

Перешли Десну и уже в сумерках подошли к каким-то строениям: похоже, что мельница. Мельник в отряд не уходил, помогал партизанам. Хозяева оказались дома. На колени к Корбуту тут же забрался мальчуган, сын хозяйки, и зашепелявил:

— Дядя Ваня, а к нам вцела немцы плиходили. Один меня спласывает: «Выластис, сто делать будес?» — «Немцев, говолю, бить буду». А он засмеялся, по носу меня солкнул больно и усол. А мамка меня потом выполола.

— Бог мой! — вмешалась мать. — Ну, думаю, сейчас он моего парня кончит. Ан нет, ушел. Буханку хлеба взял и ушел.

Поели вареной картошки с хлебом. Мельник, посматривая все время в окно на сумеречную дорогу, спросил, заночуем ли мы? Корбут ответил, что нет, и, в свою очередь, поинтересовался, есть ли что нового об обороне станции. Хозяин развел руками: только что ушли люди, раньше чем через пару дней не вернутся.

— Вернутся — пришлешь ко мне, майору нужны будут, — приказал Корбут.

И мы снова тронулись в путь. Вскоре догнали на дороге комиссара бригады Мальцева. Высокий, худощавый, в старой шинели, в одноцветной зеленой выцветшей фуражке с таким же матерчатым козырьком. Под распахнутой шинелью — френч защитного цвета. Я познакомился с ним, и мы пошли вместе. Вскоре из темневших у взгорья кустов нас окликнули. Мы отозвались и пошли дальше и через какое-то время очутились в деревне, где стояли отряд Мальцева и часть другого отряда. Немцы пока не решались совать сюда нос.

Вошли в большой рубленый пятистенок, видевший не одно поколение людей. В зимней теплой половине рядком на кроватях и на полу спали женщины и дети. В летней половине с железной печуркой сидели несколько партизан. У стены напротив дверей — стол без скатерти, вокруг скамьи; вдоль другой стены на полу разбросано сено — видимо, там тоже спят. За столом шум, смех, курят махорку. Дверь в зимнюю половину открыта, но там спят безмятежно — наверно, привыкли к такому.

В теплой половине громыхнули заслонкой, принесли ужин. Партизаны докладывали, что с Дубровки на Пацын, по большаку через Рогнедино, усилилось движение машин противника, часто с солдатами. И все к северу, на Пацын. Обратно такого движения машин нет: или дальше уходят, или грузятся на железной дороге в Жалынце, Снопоти или Гобиках. Большак стали периодически патрулировать танки, самоходки, чего раньше тоже не было. Такое же движение замечено со стороны Людинова, и тоже через район Бытоши к станциям Бетлица и Снопоть. По карте становилось ясно, что идет какая-то переброска частей. Но куда? По железной дороге могут и на Ржев, и на Великие Луки, и на Смоленск. Корбут приказал усилить наблюдение, пробраться к железнодорожным станциям, внимательно следить за опознавательными знаками на машинах. Решили по возвращении в штаб радировать в армию, пусть подключат к разведке авиацию. Мы срочно сколотили две группы для минирования большака на Пацын.

Еще партизаны показали, что железная дорога Фаянсовая — Рославль хорошо патрулируется врагом: вдоль дороги есть укрепленные огневые точки. Эти сведения были единодушными. А вот информация об обороне станций была явно скудная и противоречивая. Корбут повторил свое распоряжение взять станции под особое наблюдение.

Наши рубежи сорок первого года партизаны знали хорошо: в поисках оружия и боеприпасов они обшарили их за год основательно. В отрядах в итоге появились две «сорокапятки», легкие противотанковые пушки.

Вызванные на явку люди разошлись под утро. Спать почему-то не хотелось, и я отправился на улицу. Рогнединский большак недалеко отсюда, так что шум машин хорошо слышен в эту предутреннюю рань. Странно: так близко партизанские деревни, а немцы их не трогают. Высказал свое недоумение Корбуту. Он пожал плечами и сообщил, что у отрядов со стороны большака наблюдение, сильные засады, и даже обе пушки находятся здесь.

Днем мы вдвоем с Корбутом тронулись в обратный путь: хотели засветло осмотреть некоторые места старого рубежа по Десне. Мальцев настаивал, чтобы мы взяли с собой сопровождающих, но Корбут отказался.

Не доходя двух верст до того места, где вчера перешли по льду Десну, мы свернули с дороги, сошли в пойму и, поднявшись на крутой левый берег, запетляли по нему целиной, отыскивая следы прошлогодней обороны. Сплошной линии не было. Траншеи, земляные противотанковые препятствия шли как бы пунктирной линией, но большинство, правда, уцелело, лишь кое-где окопы обсыпались или были скрыты.

Похолодало, дело шло к вечеру. Кругом было тихо, спокойно. Вдруг где-то далеко возник шум моторов. Мы остановились, прислушались: шум двигателей быстро нарастал. Корбут дернул меня за рукав и потащил вверх по дороге, приказав: «За мной!»

Осторожно выглянув из-за кручи, я заметил примерно в версте от реки приближающуюся немецкую колонну. Впереди и в хвосте было по танку, в середине — два бронетранспортера, а между ними — легковая машина. Головной танк выстрелил — снаряд прошуршал над нами и разорвался далеко в пойме. Из бронетранспортеров фрицы дали несколько коротких автоматных очередей по сторонам, и стрельба прекратилась.

Под прикрытием берега мы бросились в сторону, полезли вверх и рухнули на опушке под разлапистой елью в припорошенный снегом окоп. Отсюда хорошо видно место брода, сквозь редкие кустики просматривается дорога, а сразу за спиной — подлесок, переходящий в крупный ельник. Однако дальше бежать нельзя, иначе обнаружат. А пока немцы за обрывом нас не заметили и продолжали свое движение. Перед спуском к реке они дали еще одну автоматную очередь в сторону кустов. Корбут вынул маузер из кобуры, сунул за борт кожанки и кивнул мне на автомат. Я пристроил его на бруствере окопа, вставил запалы в гранаты. В предчувствии неизвестного стало страшновато. Правда, нас защищали окоп, разлапистая ель да наша неподвижность.

Фрицы, не меняя построения своей колонны, остановились на вершине спуска к Десне. Солдаты с первого бронетранспортера спустились на лед и, растянувшись цепочкой, согнувшись, чем-то занялись. Потом быстро побежали к машинам. Раздался взрыв — поперек реки появилась узкая полынья. Из легковой машины вышли два офицера, подошли к спуску. Солдатня с шестами спустилась на лед и стала промерять глубину брода. Стало ясно, что их интересует возможность переправы. Если будут переправляться сами, подумал я, значит, куда-то следуют, если поедут обратно, тогда проводят рекогносцировку пути для какой-то более крупной передислокации.

Один солдат отошел от проруби в сторону, но вдруг забеспокоился, завертел головой, проследил взглядом по снежной целине и уставился на нашу ель. Ясно: засек наши следы.

— Лежать, не двигаться! — прошептал Корбут. — Может, пронесет.

Но немец бросился по откосу к офицерам и, жестикулируя в нашу сторону, что-то им сказал. Один из офицеров подошел к головному танку и тоже показал танкисту рукой в нашу сторону. Второй офицер направился к заднему бронетранспортеру, откуда быстро соскочили солдаты и стали разворачиваться в цепь. Нас разделяло метров триста — четыреста почти чистого пространства с редкими мелкими кустиками.

— Будем уходить, — шепнул Корбут.

Башня танка развернулась, раздался выстрел, и где-то за спиной снесло верхушку елки. Рванул взрыв, завизжали осколки, и с нашей елки посыпался снег. Корбут схватил меня за руку: «Бегом, быстро, за мной!» И броском из окопа под ветви ели и в лес. Зигзагами, не глядя себе под ноги, бежим, ветви хлещут больно по лицу, по глазам, но ничего, только быстрее!