— Вот такая у нас война, — со вздохом произнесла моя спутница. И, помолчав, продолжала: — Фрицев нами, партизанами, запугали. Что ж, не без оснований. И все правильно: смерть за смерть — лагерей для военнопленных у нас нет. Вот как-то приказали взять «языка», самолет за ним обещали прислать. Пошли на комендатуру, думали коменданта взять, офицера. Но бой нелегкий получился, в свалке кто-то убил нашего «языка». Ну, мы денщика его крутили и в отряд доставили. Он до войны работал архитектором. И вышло так, что ребята, которые его брали, в армейской форме были. А как доставили к Корбуту, на нем тоже военная форма: майор. Да еще коричневый кожаный реглан! Ну, фриц и решил, что попал в армейскую часть, и со слезами на глазах умолял не передавать его партизанам. Мы ему толкуем, что уже у партизан, а он не верит. Отправили самолетом, как велено было.

Я тоже вспомнил этого архитектора: допрашивал его в штабе армии. Показания он давал охотно: вращаясь около коменданта, знал кое-что ценное.

Спросил о Корбуте. Говорит, что смелый, строгий, но не грубый. К людям присматривается, верит не сразу: может, условия заставляют, а может, таким родился.

Предысторию командования Корбутом партизанской бригадой я знал еще в штабе армии. Он возглавлял разведроту одной дивизии. В ходе нашего наступления зимой сорок первого года Корбут вырвался с ротой вперед, и немцы отрезали их. Пробиться к своим не удалось, а фронт стабилизировался. Рота в тылу противника стала партизанами обрастать, но связь с армией не теряла, связные изредка просачивались через передний край. К весне вызвали Корбута на Большую землю. Он получил задание роту через фронт не выводить, оставаться в тылу и формировать партизанский отряд. Рацию дали, обещали наладить связь самолетами. Когда он в роту возвращался, уже реки тронулись, и ему пришлось больше километра идти по горло в ледяной воде, переходя через линию фронта. Вот такой он, майор Иван Корбут.

Часа через полтора-два добрались до штаба бригады. Мне показали штабную землянку. Когда я вошел туда, пахнуло разостланной на полу хвоей, сыростью. Низкий двухскатный потолок из неошкуренных бревен, на земляных нарах поверх сена спят одетыми несколько человек. В торце землянки крошечное окошечко, перед ним стол из ящиков, а на столе — рация, еле тлеет окопная сальная коптилка. У железной печки, пытаясь растопить ее, возится парнишка лет двенадцати.

— Вам кого, майор?

— Корбута.

— Будить? Только недавно легли.

Говорю, что не знаю, делай, как у вас принято. Парнишка отвечает, что принято будить, иначе попадет.

На нарах завозились. По петлицам и кожаному пальто я определил — Корбут. Но все же спросил:

— Вы майор Корбут?

— До сих пор был я. А вы кто?

— Майор Чернов, из штаба армии.

— Так. Шура, дай вчерашнюю радиограмму!

Курносенькая девчушка лет восемнадцати, в гимнастерке и в ватных штанах непомерного размера, пошарила у рации и подала листок.

— Так. Все правильно. Как зовут?

Я назвался.

— Тоже правильно. Зачем пожаловали? Проверять или что? В радиограмме сказано только, что о задании расскажете сами, да приказано не допускать вас до каких-то операций.

Я ответил, что прилетел не проверять. Наконец поздоровались, замолчали. Разговор явно не клеился. С нескрываемой досадой Корбут спросил:

— Сейчас поговорим или потом?

Я ответил, что можно и утром.

— Ну, тогда спать. На нарах места много.

Такой прием меня не обрадовал, но что поделаешь. Я забрался в уголок на нары, повесил автомат и ремень с кобурой и пистолетом, снял меховую безрукавку и, накрывшись с головой шинелью, мгновенно заснул.

Проснулся поздновато. В землянке холодно, хотя печурка еще дымила. Вылезать из-под шинели не хотелось. Корбут сидел на нарах и внимательно слушал доклад. Речь шла о делах одного из отрядов. Из разговора понял, что старший лейтенант в пехотной фуражке — Гельфер, как называл его Корбут, — командир отряда. Разговор подходил к концу.

— Что, к нам опять начальство? — спросил Гельфер.

— Да вот майор спит. Зачем прилетел, пока не знаю. Ну, да ладно. Будет мешать, отправлю первым самолетом.

Вошел еще один партизан и доложил Корбуту, что из отряда Крылова принесли мои мешки и со вторым рейсом еще сапер-сержант прилетел, который майора спрашивает; что летчики с аварийного самолета у врача.

— Так сержант-сапер, говоришь? — оживился Корбут, — Накормить, пусть пока отдыхает. Майор проснется — вызовет. Шура, глазастая! Не заметила, какие у майора петлицы? Черные, говоришь? Попятно. А майоровы мешки сюда!

Внесли мои мешки: большой, в котором магнитные мины, и вещевой. Корбут спросил, что в них. Ему ответили, что я не велел трогать, там мины и взрывчатка.

— Толково, — улыбнулся довольно Корбут. — Патроны, соль, табак с ночных самолетов надо распределить по отрядам.

Вошел полный пожилой врач в халате поверх телогрейки, сказал, что медикаменты он получил, а вот доставленный ночью раненый вряд ли выживет. Корбут сурово напомнил ему о каких-то старых грехах и потребовал, чтобы раненый был жив во что бы то ни стало. Повернувшись к радистке, стал диктовать радиограмму. Помню, он сообщал в армию, что на участке Сеща — Жуковка с участием саперов, присланных из армии, спущен под откос товарный эшелон противника, что один самолет сгорел, летчики в бригаде, майор прибыл. В конце он просил прислать самолеты за летчиками.

Я поднялся, и Корбут познакомил меня с Гельфером. Мы сразу разговорились. Корбут молчал, изредка поглядывал исподлобья изучающим взглядом. Потом пошли умываться. Умывались на снегу, поливая друг другу. Корбут рассказывал, что отряды из местного населения стоят по деревням, в домах или в землянках, а у Крылова штаб и часть батальона здесь. Ну, а когда тяжело, то все в лесу.

К нам подошел Крылов и с ним еще люди. Позавтракали неплохо, было даже вареное мясо. Корбут справился у кого-то из сидящих за столом, поровну ли, по числу бойцов, поделили по отрядам полученное ночью курево. Ему ответили, что поделили по-хорошему, а отправлять в отряды не придется: командиры будто чуяли, сами людей прислали, да те жалуются, что маловато.

Я вышел из землянки и закурил. Через легкую дощатую дверь приглушенно доносился разговор Корбута с Крыловым и Гельфером. Речь шла о каком-то прилетавшем к ним подполковнике.

— А что? Неверно? — негодовал Корбут. — Летают, самолеты занимают, проверяют, будто мы сами не знаем, что тут делать! Прилетел, из землянки носа не высовывал, наобещал, а улетел и как будто в воду канул! С медикаментами плохо, питание для рации на исходе, второстепенных вещей, как он их тогда назвал, — соли и махорки — тоже нет. А с взрывчаткой? Говорили ему: чтобы плавить взрывчатку из снарядов, большое умение надо. И когда берем ее со старых минных полей, люди гибнут, тем более сейчас, когда все замерзло! Втолковывали ему, что немцы держат взрывчатку на усиленно охраняемых крупных складах и без больших людских потерь их не возьмешь! Наобещал, и все, вот и выходит, что только лишние слухи в армию отвез. А ребята-саперы прилетели, так и те по десятку килограммов тола прихватили. Теперь вот еще этот майор прилетел, тоже, может быть, отсидится да улетит. А зачем прилетел, черт его знает!

— Ну, это ты, Иван, может, и зря, — тихо возразил Гельфер. — Не знаешь толком, что за человек, зачем прибыл, и так сразу…

— Раз с минами, так уж определенно для дела, а не акафисты нам читать, — поддержал его Крылов.

Мне не хотелось включаться в такой разговор, и я подождал, пока вышли Крылов и Гельфер. Вернувшись в землянку, я сказал Корбуту, что пора прояснить и мое задание и положение, и что разговоры о «всяких», которые «прилетают», меня не интересуют; прошло уже больше полусуток, а мне на задание дано всего семь дней. Если же есть какие-либо претензии ко мне лично, то я готов выслушать. Корбут насупился, взгляд его скользнул по моей гимнастерке, и, увидев орден Красной Звезды (у него на груди был орден Красного Знамени), он спросил меня, за что я его получил. Ответил, что за бои на Волоколамском шоссе. Я еще раз напомнил ему, что пора и к делу перейти, и добавил, что на дружбу с ним не претендую, но приказано, чтобы бригада помогла мне в выполнении задания, этим и должны определяться наши отношения, независимо от того, кто, когда и зачем прилетел до меня. Не ожидая, видимо, такой атаки с моей стороны, Корбут, несколько смутившись, буркнул:

— Да нет, майор, я что же… Это так, накипело, знаешь ли, ты не обижайся.

Подтащили к столу мешок, Корбут развязал его, и я вытащил несколько магнитных мин. Корбут повертел одну в руках, поинтересовался устройством, спросил, какова сила взрыва. Вспомнив тот пробный взрыв, я сказал ему, что мина напрочь перебивает вагонную раму. Потом достал из кармана взрыватели и показал их. Вернулся Крылов, подошли еще партизаны. Корбута как подменили.

— Ну и дела! — улыбаясь и довольно потирая руки, сказал он. — А я ведь, признаться, майор, думал, что ты к нам того, с проверкой какой. Ну и ну! Отбой! И договариваемся: старое не вспоминать!

Вытащили из мешков все остальное: пехотные мины, взрывчатку, принадлежности. Корбут совсем в восторг пришел, но пожаловался, что в бригаде очень плохо со взрывателями. Тогда я достал остальные наборы из карманов, но к ним сразу потянулись руки любопытных, и пришлось все убрать.

— Майор, — заметил один из партизан, — вы же сапер, а везете одновременно и взрывчатку и взрыватели! Не положено, ведь опасно!

— А на войне, друг, все опасно! — бросил Корбут.

Я сказал, что надо решить, где хранить мое небезопасное хозяйство. Корбут приказал держать его, пока не уйдет по отрядам, в маленькой недостроенной партизанской баньке, в которой еще не успели сложить каменку. К баньке выставили усиленный караул, а на тропе к ней — патруль.

Корбут выпроводил из землянки всех, кроме начальника штаба, Крылова, Гельфера и радистки, сел к столу и приготовился слушать. Я рассказал, что мне велено силами прилетевших ранее саперов активизировать обучение минно-подрывному делу самих партизан, создать вокруг саперов группы инженерной разведки, тоже из числа партизан, желательно местных, и силами таких групп вести разведку тыловых рубежей противника, охраны дорог и мостов, железной дороги, проверить состояние нашего прошлогоднего рубежа по реке Десне, а если можно, то и по Габье. Потом надо решить, как будем использовать магнитные мины, учитывая, что хотя в обращении они и просты, все же людям надо подробно объяснить. Попутно со всей этой работой необходимо по возможности вести и общевойсковую разведку: устанавливать дислокацию, численность и передвижение войск, работу железных дорог и характер грузов. Ну, и в связи в этим решительно изменить использование армейских саперов.

Корбут взъерошил волосы, задумался. Оглядев присутствующих, сказал, что задание, конечно, не из маленьких и с саперами он действительно допустил промашку, распределив их по отрядам и используя в составе диверсионных групп. Это он обещал исправить. Его удивило, что на такое большое задание дали всего семь дней. Я уточнил, что неделя — это мне, для начала, для организации (как выразился, отправляя меня, полковник Варваркин: «Для того, чтобы заварить кашу»), а армейские саперы останутся здесь столько, сколько этого потребует дело.

Корбут приказал вызвать к утру из отряда лейтенанта, прилетевшего вместе с саперами. Некоторых из них он уже собирался представить к правительственным наградам. Поинтересовался, с какой целью прибыл со мной сержант.

Я объяснил, что сержант пойдет обратно, к фронту, к ближайшим тылам немецкого переднего края, чтобы хоть примерно заснять, где они есть, тыловые оборонительные рубежи противника и по возможности, если удастся, выяснить характер инженерной обороны Бетлицы, Бытоши, Людинова и Сукремля. Желательно также узнать, не готовят ли немцы какую-либо оборону по реке Ветьме от Бетлицы на Жуковку через Бацкино. И все это, естественно, надо выяснить без особого риска, не обнаруживая себя. Задание большое и рассчитано не на семь дней. Сержанту нужны надежные проводники и способные помощники из партизан, знающих эти районы.

— Значит, так, — Корбут как бы подводил итог разговору, — проводников сержанту найдем. Лейтенант твой придет, сам уточнишь его задачу, саперов, как нужно, переставим. К инженерной разведке давайте привлечем наиболее грамотных молодых ребят из разных отрядов. Кроме групп, у нас есть кое-где свои люди и среди старост, и даже в комендатурах. А в Жиздре у немцев русская машинистка на нас работает, только связь с ней чертовски трудна, но попробуем для такого дела. Агентура у нас пока неширокая, но есть, — продолжал Корбут. — Кто предан и на совесть служит, а кто и за страх, но и те не врут, знают, что мы перепроверяем. Широко помогает нам информацией население. Так что, думаю, за разведкой дело не станет. Для диверсий теперь на первое время средства есть, значит, с этим активизируемся. Мины замедленного действия и магнитные — на железную дорогу и в гарнизоны. Но вот особо давайте подумаем о магнитных минах. Их, видимо, лучше расходовать на подрыв поездов в движении и — очень заманчиво, черт возьми! — на взрыв самолетов. Немцы как-то мало интересуются Жуковкой, а в Сеще у них настоящая большая авиабаза. Вот о Сеще и нужно крепко подумать. Там сложилась подпольная группа, руководит ею местная девушка, зовут, кажется, Аня, фамилию не помню. Правда, у них, по-моему, связь через клетнянских партизан, через Галюгу, — это для нас путь длинный, круговой. Но была у меня на Сещу и своя ниточка, своя цепочка людей. Не оборвалась ли? Последнее время нужды в ней не было. Ну что же, попробуем освежить. Этим делом и использованием магнитных мин я, пожалуй, займусь сам, большой круг людей допускать к этому не будем. Что еще? По отрядам, майор, я с тобой сам пройду, с кем надо, поговоришь. На Десну сходим. Если хватит времени, прошвырнемся в партизанскую бригаду Орлова: они к Брянску ближе, может, у них что-нибудь для тебя будет интересное. Главное же — организовать поступление к тебе сюда информации, это мы сделаем. Без меня ходить по району нельзя, в операциях участвовать тоже не будешь: мне в шифровке так приказано. — С этими словами Корбут отпустил всех.