Я пытался доказать, что там, в тылу врага, мне будет легче организовать выполнение плана, но полковник оборвал меня:

— Я сказал все. Думал, что вы понятливее. Идите.

Военным советом армии план был утвержден. Побежали дни, полные хлопот. В батальоне Гусева сосредоточили мины, взрывчатку, подрывные принадлежности, там же готовили и отделение саперов: повторяли азы разведки, минно-подрывного дела, маскировки, зубрили топографию предстоящего района действий, до седьмого пота тренировались ползать, часами лежать без малейшего движения, изучали приемы борьбы. Отделение сформировали только из добровольцев, каждый из ребят знал, на что он идет. Все это проходило в условиях строгой конспирации; отделение было расквартировано в землянках, вдали от батальона. Занимались с разведчиками лейтенант Андрейчук, забрасываемый вместе с ними, начальник штаба батальона да сам комбат майор Гусев. Даже я не знал этих ребят, а они меня. Так требовали условия конспирации.

Настал день, когда Гусев доложил о готовности группы. Но неясно было, как ее забросить через передний край. Фронт стоял стабильно несколько месяцев, немцы врылись в землю, оборона их была прочной, и проникновение такой группы через линию фронта не могло пройти незамеченным и без потерь.

По докладу Колесова и Варваркина Военный совет приказал осуществить переброску воздухом. Но это оказалось непростым делом. Небольшая поляна на опушке леса у деревин Конышино, используемая партизанами как аэродром, допускала посадку и взлет только легких самолетов У-2. Для переброски же восьми саперов требовалось, таким образом, восемь самолётовылетов. Такая операция ослабляла отправку партизанам боеприпасов и медикаментов.

Но вот наконец саперы были переброшены, летчики доложили о благополучной высадке, что потом радиограммой подтвердил и командир партизанской бригады майор Корбут. Мы стали ожидать донесений, но их не было. Время шло, а наши разведчики молчали. Нервничал Военный совет, волновались и Колесов, и Варваркин, но на многократные запросы Корбут неизменно лаконично отвечал, что саперы выполняют задание. Но какое задание? Задание армии или какое-то поручение Корбута? Однажды он сообщил, что наши саперы-разведчики отличились в бою, что уже совсем противоречило задаче группы.

Не решаясь затевать этот разговор с Варваркиным, я еще раз сказал Колесову, что необходим мой вылет к Корбуту, и он согласился. После доклада Военному совету Варваркин приказал мне готовиться к полету, предупредив, что я лечу только на неделю и потом за мной придет самолет. Приказал также побывать на нашем армейском инженерном складе, куда привезли из штаба фронта какие-то диверсионные новинки.

— Разберитесь, что там такое, возьмите с собой, что сочтете нужным, но не больше ста килограммов, больше в самолет с вами брать нельзя. — И вдруг, впервые перейдя на «ты», спросил: —Ты понимаешь, на что идешь? Сможешь молчать, если что? Ведь фрицы не остановятся ни перед чем, чтобы развязать тебе язык.

Я ответил, что я коммунист и что до крайности дело не дойдет: что бы ни случилось, живым меня не возьмут.

— Ну, смотри. Не хотел тобой рисковать, да нужно.

В тот же день вместе с ним и Колесовым были на Военном совете армии. Присутствовали командарм, оба члена Военного совета, начальник штаба армии, начальники оперативного и разведывательного отделов, партизанского штаба армии. Еще раз познакомили меня с обстановкой в тылу противника, уточнили мое задание и приказали лететь в первую же ночь, как только будет летная погода. Пожелали успеха и, уже прощаясь, строго предупредили, что мне самому запрещается участвовать в диверсиях.

На обратном пути Варваркин приказал мне оставить в армии личные документы и партийный билет. Зная, как трудно приходится тем, кто выходит из окружения без документов, я запротестовал: «Товарищ полковник!..» Но Варваркин оборвал: «Что товарищ полковник? Я знаю, что я полковник. Документы оставить здесь! Все! — И уже спокойнее: — Самолет закажет Колесов. Если дадут две машины, возьмите одного сапера. Гусев доложил, что подготовлен еще один толковый сержант. И не зарывайтесь там по молодости. Командарм сказал, что в шифровке о твоем вылете Корбуту будет приказано не допускать тебя к личному участию в операциях».

Не задерживаясь, выехали с начальником инженерного снабжения армии Маркусом на склад. Кроме взрывчатки, обычных мин, взрывателей и прочего, там хранились недавно привезенные, ранее мне незнакомые магнитные мины. Плоская, в черной пластиковой оболочке мина легко умещалась на ладони — таких по карманам можно распихать не одну. В торце — глубокое круглое гнездо для взрывателя, на обороте на английском языке была инструкция.

Я спросил Маркуса, как с ней обращаться, но он тоже не знал, так как и на фронтовом складе мина была новинкой, получена впервые, а в накладных лишь было сказано, что это английская магнитная мина замедленного действия. Английский ни я, ни Маркус не знали, и мы решили, что инструкцию переведут в разведотделе.

Нашли на складе большой крепкий мешок, погрузили туда все эти мины, добавили толовых шашек. Набили еще один вещевой мешок толом, бикфордовым шнуром детонирующим, прихватили две подрывные машинки, еще кое-что по мелочам. Взрыватели ко всему этому хозяйству я распихал по карманам.

Маркус с охраной и с моими мешками полез в кузов полуторки, а я с взрывателями в карманах — в кабину к водителю, и мы поехали в штаб армии.

Инструкцию в разведотделе перевели с трудом: переводчики владели в основном немецким языком. Не будучи уверен в переводе, Варваркин приказал взорвать одну мину. Мы с Маркусом прошли к бездействующей железной дороге, нашли под откосом обгоревший скелет вагона, приложили мину, попробовали: держится магнитами крепко. Установили на взрывателе минимальное время, а сами бегом в воронку от бомбы. Взрыв прозвучал мощно, с каким-то сухим треском; вагонную раму не только перебило, но и вырвало целый кусок.

* * *

Выпал первый снег и не растаял. В ночь на седьмое ноября я дежурил по штабу. Выглянул из блиндажа — небо чистое, в звездах. Если и завтра будет такая ночь, значит, завтра лететь.

До тех пор мне как-то не приходилось летать. Военные аэродромы строил, а летать — не летал.

Днем седьмого ноября позвонил Колесов и предупредил, что ночью будет самолет и мне надо быть на «подскоке», крошечном полевом аэродроме совсем недалеко от переднего края, в девять вечера. «Подскок» точно отвечал своему названию: с глубинных аэродромов подбирались сюда в сумерках самолеты У-2, дозаправлялись горючим, принимали груз и с наступлением темноты уходили в немецкий тыл. Уходили и иногда не возвращались.

В блиндаже коменданта аэродрома я встретил четырех летчиков, все — молодые ребята лет двадцати — двадцати пяти. Там же ожидал меня и сержант из батальона Гусева, с которым я вчера познакомился. Летчики удивились, что я лечу так налегке — в сапогах и в шинели, и предупредили, что в воздухе будет мороз градусов под тридцать, но возвращаться в штаб переодеться уже не было времени. Старший пилот распорядился сержанту лететь вторым рейсом и скомандовал: «По машинам!» Мне велели грузиться в трехместный самолет.

Открыли спинку фюзеляжа позади третьей кабины, и я с трудом втиснул туда свои мешки. Пилот сел в первую кабину, штурман — во вторую, а я — в третью. Уже забравшись в свою кабину, не знаю почему, я быстро вернулся на крыло и спустился на землю. До сих пор не могу себе этого объяснить. Просто слез на землю и заявил, что полечу со своим грузом на втором, двухместном самолете, который поменьше.

Пилоты запротестовали: «Эта машина больше, у нее новый мотор, три места, а та машина старенькая».

Но я стоял на своем, и лейтенантам было трудно спорить с майором. Кончилось тем, что перетащили мешки с минами в двухместный самолет, и я забрался во вторую кабину. Штурман, почти высовываясь за ветровое стекло, водрузился ко мне на колени.

Мотор фыркнул, заработал ровно. Самолет взревел, пробежал по поляне, дважды подпрыгнул и будто повис в воздухе. Машина развернулась и легла на курс. Вскоре пилот стал поглядывать через борт. «Фронт!» — крикнул мне штурман. Стрелка альтиметра добралась до высоты две тысячи метров и дальше не двигалась.

Передний край немцев заговорил как-то сразу. Будто по команде зачертили огненные трассы с боков, сзади и впереди самолета. Казалось, что одна из них неминуемо встретится сейчас с самолетом, но мотор деловито урчал и упрямо тянул машину. Вдруг ослепительно сверкнуло, сухо треснуло, самолет словно слегка толкнуло, и слева от нас вырос в воздухе черный ватный комок дыма. Проваливаясь, самолет круто пошел в пике. Земля была уже не внизу, а впереди, затем сбоку, потом нырнула под крыло, и под ним замелькали верхушки деревьев. Снаряды зениток рвались теперь где-то вверху и сзади. Пилот повернулся и помахал рукой: фронт пройден, машина вновь набирала высоту. Внизу чернел притаившийся неведомый немецкий тыл.

Быстро стали замерзать ноги. Попробовал пошевелить ими, но почти ничего не получалось.

Летим больше часа, скоро должны быть сигналы посадки — три костра буквой «Г». А вот и они. От них взвилась обусловленная ракета, штурман тоже ответил, и мы пошли на посадку. Машина скользнула над лесом, запрыгала по припорошенной снегом поляне и, развернувшись, остановилась. От костров уже бежали люди.

Окоченев, я еле выбрался из кабины. Вытащил и мои мешки, в кабину к штурману кое-как втиснули раненого партизана, и самолет опять ушел в черное звездное небо.

Познакомившись, я предупредил, что должны приземлиться еще, и мы пошли к кострам.

Партизаны интересовались содержимым мешков, кто я и к кому прилетел. Ответил, что сапер, а в мешках — диверсионное имущество.

«Это подходяще!» — резюмировал дед с седой бородой.

Пачка «Казбека» опустела моментально. У костра стали отходить ноги, понемногу согрелся. Шло время, где-то уже минут двадцать прошло, а второго самолета все не было.

Со стороны пологого овражка, как потом выяснились, от Коньшина, подошли двое. Один партизан, видимо старший, спросил:

— Ну, как там? Тихо?

— Тихо. Ракетят где-то, но далеко. К нам, что ли? — и кивнул головой в мою сторону. Плотный, лет тридцати пяти, в гражданском суконном полупальто.

Я ответил, что к Корбуту, и назвал свою фамилию.

— Так, правильно, Чернов. Радиограмму читал. А я заместитель майора Корбута. — И тут же обратился к партизанам: — А что морозите человека? Ему еще десять верст по лесу топать. Выделяйте провожатых!

Объяснили, что должен прибыть второй самолет и оба они должны в эту ночь сделать по два рейса.

— Ну, смотрите сами, — сказал старший. — Охрану не снимать до четырех утра.

— Пока, майор! — пожал он мою руку и ушел со своим напарником в ночь.

Не думалось мне тогда, что это наша первая и последняя встреча.

Приближался шум самолета. Дали ракету. С самолета тоже ответили. Их ракета описала короткую дугу и сразу исчезла. А через какую-то минуту в небе появилось пламя: самолет горел и в крутом пике шел на посадку. Едва не зацепившись шасси за верхушки деревьев, он приземлился, чуть пробежал по земле и, ломая плоскости, завалился набок. Люди бросились к машине, помогли выбраться летчикам. Чтобы сбить пламя, в ход пошли телогрейки, шапки, просто руки в рукавицах. Огонь смяли, затушили, принялись за груз.

Выяснилось, что после выстрела ракета упала в третью кабину, загорелись обшивка и часть груза. Летчики осмотрели свою машину и приказали оттащить ее в кусты и сжечь: восстанавливать здесь было невозможно.

— Ну, майор, видно, нам с вами помирать рано, — обратился ко мне пилот. — Вот если бы так да с вашим взрывчатым грузом, что тогда? Вы как будто предчувствовали, когда перебрались во вторую машину.

Мои мешки и уцелевший груз с аварийного самолета погрузили на розвальни, запряженные мохнатой лошаденкой, и мы вместе с летчиками и четырьмя партизанами пошли в лес, к штабу Корбута. Пилот слегка прихрамывал. Как оказалось, из-за сильного огня фрицев пробиться через фронт за нами следом второму самолету не удалось и прорвались через передний край только со второго захода и в другом месте.

Пересекли заброшенную узкоколейку, миновали по паролю партизанскую засаду в густом вековом ельнике. Я узнал, что все мои саперы-разведчики разбросаны по партизанским отрядам, возглавляют там диверсионные группы и своим основным заданием не занимаются. Стала понятна и уклончивость радиограмм Корбута.

Рядом шла партизанка, молодая дивчина. Спросил: далеко ли еще? Ответила, что еще примерно верст семь. Нас обогнали сани: везли раненого. Она мне объяснила, что в штаб, в бригаду.

— Там у нас врач, из беглых пленных, — продолжала моя спутница. — Самолетов мало. Да, с ранеными плохо, с эвакуацией не справляемся. Иногда и тяжелых здесь оперируют, да с медикаментами и с наркозом тоже не очень-то хорошо у нас.

Минут десять шли молча, потом опять разговорились. Девушка рассказала о себе, об обстановке в тылу, о том, что драться приходится не только с немцами, но и с предателями и полицаями. Есть и такие деревушки, куда партизанам заходить нельзя. Вот и на днях в одном таком селе партизанские семьи карателям выдали. Пришлось сходить на операцию, да не совсем удачно. Полицаи как-то пронюхали, скрылись, как в воду канули. А семьи ихние партизаны не трогают. Старосту, правда, взяли, в расход пустили, до отряда не довели. Немцы партизан тоже в плен не берут. А если кого и схватят, все равно гестапо и смерь. Скот, хлеб с полицейских дворов забрали, по деревням роздали семьям фронтовиков и партизан, ну и в отряд, конечно.

Я поинтересовался, беспокоят ли отряд каратели. Она ответила, что бывает, но нечасто: лесов наших немцы не знают и вообще боятся сунуть нос туда, ведь в лесу каждый пень стреляет. Без предателей они в лес не ходят. Рассказала, что в отрядах большинство мужчин. Женщины к детям и к дому привязаны. Ну, и когда каратели в районе, тут и они в лес бегут. Тогда трудно бывает: и защищать и кормить нужно.