Под утро прибыло управление во главе с нашим как-то непривычно, по-радостному возбужденным подполковником. Аксючиц приказал мне немедленно вызвать начальников отделов управления, командиров батальонов с начальниками штабов и, не дожидаясь утра, готовить документацию по переформированию управления в 31-ю инженерно-саперную бригаду фронтового подчинения. Приказ об этом Аксючиц привез с собой. Он назначался командиром бригады, старший батальонный комиссар Семенов — комиссаром бригады, ставший военинженером первого ранга Меренков — заместителем командира, начальником штаба бригады назначался я, а комиссаром штаба — батальонный комиссар Кислов.
Стало радостно за Аксючица: он оказался прав, жизнь заставила понять, что в такой войне без мобильных саперных соединений не обойтись. Узнал также, что формируется целая саперная армия и наша бригада входит в ее состав.
Нам было немного обидно: почти с первых дней войны воевавшая, сколоченная, обстрелянная отдельная инженерная бригада вдруг стала по счету какой-то тридцать первой. Конечно, подумаешь, какая ерунда — номер, а все-таки…
В последних числах декабря нас вывели под Москву, в Барвиху, на доукомплектование, и уже в канун Нового года бригада формированно проследовала в район Калуга — Юхнов, где фашисты цеплялись за каждый рубеж.
В Калуге меня приняли в партию…
Бригаду поставили на разминирование самого города, а также на разминирование, очистку и содержание занесенной снегом дороги Калуга — Юхнов. Штаб бригады разместился в относительно уцелевшем селе Утешево, на полдороге между двумя городами, откуда часто приходилось выезжать к переднему краю, в район боев за Юхнов.
В Утешеве мне вручили мой первый орден — за Подмосковье.
Весной Аксючица отозвали от нас с повышением. Расставались тяжело. Он обнял меня, тряхнул за плечи и как-то особенно тепло сказал: «Ну, желаю успехов! Считан, что фронтовую «академию» ты успешно закончил».
Бригаду принял военинженер 1-го ранга Данилов, мягкий, интеллигентный человек, но совершенно нестроевой командир. Фронтовая «академия» академией, но вскоре меня послали под Звенигород на трехмесячные курсы усовершенствования командного состава: кому-то из кадровиков, видимо, захотелось, чтобы у меня в личном деле была подшита бумажка хоть о каком-то командирском образовании. На курсах была смертельная скучища, поскольку все подавалось на уровне подготовки командира взвода и как-то бестолково. На мое счастье, через две недели инспектировать курсы приехал сам начинжфронта генерал Воробьев и, узнав меня в строю, рассвирепел: «Какой дурак его сюда прислал? А вы, начальник курсов, куда смотрите?» — и приказал мне немедленно вернуться в бригаду на свою должность, что я с радостью и поспешил сделать.
В Утешеве бригады уже не оказалось — ее вывели в резерв и расположили в районе Полотняный Завод — Кондрово, недалеко от станции Мятлево. Усадьба Натальи Гончаровой, жены А. С. Пушкина, в Полотняном была сожжена, только отсвечивали двухэтажные стены с черными проемами окон да отдельные флигеля усадьбы.
Штаб бригады стоял в Кондрове, где я уже недосчитался многих командиров: их перевели в другие части. Не оказалось там и Меренкова — его назначили начальником дорожного отдела одной из армий. Рушился старый, сплоченный, познавший почем фунт лиха коллектив, вливались новые люди. Может быть, под воздействием всего этого меня настойчиво потянуло из бригады в постоянно действующие полевые войска, и отделаться от этой тяги я уже не мог.
Затем бригаду перебросили еще дальше от фронта, в Малоярославец, откуда форсированным маршем за Волоколамск, в район Красные Горы — Погорелое Городище: там в направлении на Зубцов и Ржев действовала знакомая мне по району Белого 30-я армия. Весной 1943 года этой армии предстояло стать 10-й гвардейской, а мне в 1944 и 1945 годах — заместителем командующего и начальником инженерных войск этой армии.
А пока нас ждали тяжелые бои лета сорок второго года. Обстановка была гнетущей: немцы на юге рвались к Сталинграду, Кавказу, вошел в действие приказ Сталина № 227 от 28 июля с решительным требованием ко всем фронтам и к каждому солдату отдельно: «Ни шагу назад!»; трусов и паникеров приказывалось расстреливать на месте. Суровая необходимость этого приказа была понятна всем. Опять потянуло в полевые войска, туда, где круглые сутки бой. Заявил о своем желании, но комбриг и слушать не захотел.
С группой командиров я выехал в район боев через знакомую Истру, Волоколамск, сожженную вторую вотчину Гончаровых Ярополец, Лотошино и далее по вдрызг разбитому под дождями бездорожью на Погорелое Городище. Надо было связаться с 30-й армией, получить задачу для следующих за мной по железной дороге двух батальонов и прямо с колес отправить их выполнять приказ. Где-то позади должны были подтянуться остальная часть бригады и ее штаб. Штаб армии приказал немедленно строить колейную или жердевую дорогу от только что освобожденного, еще дымящегося Погорелого Городища до быстрой, текущей в теснине реки Вазузы перед слиянием ее с Осугой. В двух километрах западнее прочно окопались немцы. Главное же — мы должны были построить новый временный тяжелый мост для переброски через Вазузу шестидесятитонных танков.
Стали прибывать батальоны. Мы расположились западнее Городища среди высокой поспевающей ржи и встречали своих. Вдруг шагах в двадцати от меня поднялись с автоматами над головой в полной форме два немца. Несколько саперов бросились к ним и после молниеносной схватки скрутили фрицев и куда-то поволокли их. Я кинулся за ними, остановил. «Куда ведете?» Отвечают: вон в том ложке шлепнем. Отругал саперов за предстоящий самосуд и, используя свои скромные знания немецкого языка, выяснил, что оба немца во время боя за Погорелое Городище решили сдаться в плен, поэтому и спрятались во ржи. Объяснил саперам, те смутились. Правдивость показаний пленных проверили просто: ни в автоматах, ни в запасных дисках не было израсходовано ни одного патрона, все личные документы целы, да к тому же они еще показали метрах в двухстах место, где лежали два их ящика с ручными гранатами. Сомнений в добровольности сдачи в плен не оставалось, и с двумя саперами я отправил пленных в разведотдел армии, написав туда сопроводительную записку.
На мост через Вазузу поставил более батальона, работы велись круглосуточно. Разбирали дома брошенной прибрежной деревушки, из стеновых бревен рубили и спускали на дно ряжи — огромные ящики для опор, груженные камнем. Немцы находились близко, и, хотя мост строился в глубоком ущелье, они слышали шум и засыпали район моста минами и артогнем. Правда, вреда почти не принесли: слишком глубоко строился мост, и круты высокие берега.
Однажды мне все же попало: привязав коня за уцелевшим сараем, стал спускаться к мосту, чтобы разглядеть деревушку на другом берегу. На этот раз тихо, спускаюсь спокойно, хотя мне и кричат с моста, чтобы бежал. Видимо, немцев все же привлекла моя форма, и на меня довольно прицельно посыпались мины. Пришлось кубарем, от воронки к воронке, скатиться вниз к мосту. Но скоро минометы замолкли: из-за длинного колхозного сарая прогремел мощный залп «катюш». Когда поднимался обратно, на месте той деревушки бушевало море огня. А «катюши», как всегда, дав залп, немедленно ушли на какие-то другие позиции.
Вскоре в штабе армии встретил начальника инженерных войск Западного фронта генерала И. П. Галицкого и попросил его о переводе непосредственно в действующую полевую армию. Просьба была удовлетворена — генерал знал меня еще по работе до войны.
Проездом из 31-й бригады к новому месту встретил в штабе фронта Аксючица, который возглавлял теперь штурмовую бригаду. Тепло поздоровались, он представил меня своему комиссару. Постояли, покурили. Не думалось тогда, что это наша последняя встреча: 30 августа 1943 года полковник Аксючиц Владимир Иосифович погиб в Новочеркасске, где он и похоронен. На мраморной доске мемориала в Военно-инженерной академии имени В. В. Куйбышева светится и его незабываемое имя.
Уезжая из бригады, я сдал штаб военинженеру Безуглову. Через несколько дней при бомбежке штаба он погиб.
А я вот уже второй месяц старший помощник начальника штаба инженерных войск 10-й армии. Стоим мы юго-западнее Сухиничей. Начальника штаба нет, и вся работа на мне. В моем подчинении два старших лейтенанта, начальник инженерного снабжения армии майор Леонид Маркус, его персонал, писари, секретчица, машинистка, связные. Над нами — начальник инженерных войск армии полковник А. Н. Варваркин, человек сложного характера, служить под его началом нелегко, но поучиться можно многому: он старый сапер и в звании полковника уже восемь лет. Так что живем дружно.
Штаб армии стоит в лесу, разместились в блиндажах и землянках. Мы отрабатываем распоряжения, пишем донесения в штаб фронта. На переднем крае, в полках и стрелковых батальонах, организуем и проверяем оборудование позиций и минирование — занятие небезопасное, но интересное. Здесь по-настоящему чувствуешь, что ты при деле, что ты нужен, хотя порой бывает трудно. Вот на днях в левофланговой дивизии захлебнулась разведка боем. Не доходя немного до немецких траншей, подорвались на минах два наших танка. Других танков не было, пехота залегла под сильным огнем и откатилась в свои траншеи. И, как нередко случалось, все свалили на саперов, будто они ночью в минных полях на ничейной полосе не разминировали проходы. Но дивизионный инженер опротестовал донесение командира полка: он сам ночью был с саперами. Однако от Военного совета армии все же попало нашему полковнику, а потом рикошетом и мне. В итоге приказано мне и нашему дивизионному инженеру добраться ночью до этих танков и установить причину подрыва.
Открытое, простреливаемое пространство, а идти нужно. И вот перебежками, от воронки к воронке, от бугорка к бугорку, уже в сумерки, все в грязи, мы добрались до стрелкового батальона, а потом, уже в темноте, до передней траншеи.
Коротко поговорили с комбатом и с командиром роты, и в небольшую паузу между двумя немецкими ракетами ползком достигли ничейной полосы.
Пошел дождь. Это хорошо: нас не так видно. Шагах в ста при свете ракет видны два танка. Ползти трудно — в одной руке автомат, мешают гранаты за поясом, да еще постоянно натыкаемся на убитых. Но в перерывах между ракетами продолжаем ползти, под ракетой ныряем в воронку, лежим без движения, будто мертвые. Пула свистят: фашисты бьют короткими очередями в темноту. Но вот и танки, гусеницы у них перебиты взрывом. Скатились под танк. Слышно, как по нему цокают пули; фрицы, видимо, опасаются, что наши попытаются восстановить или отбуксировать танки. Между вспышками огня нащупали вразброс лежащие одиночные немецкие мины, совсем не зарытые, в траве. Стало ясно, что немцы как-то обнаружили проходы и под утро набросали наспех мин. Значит, наши саперы не виноваты. Для доказательства взяли одну мину с собой, из двух других вынули взрыватели и тем же порядком, от воронки к воронке, отправились обратно. Я с миной вернулся в штаб армии, доложил об итогах нашей маленькой операции. Уже там, очищая и замывая шинель от налипшей грязи, обнаружил, что она в четырех местах прострелена и вся в пятнах меленита[2] — наверно, в воронках нахватал.
А дивизионный инженер тогда в полку остался, и через пару недель я узнал, что в очень похожей ситуации он погиб.
При одном из очередных докладов полковник задержал меня. Долго мерил шагами — четыре туда, четыре обратно — блиндаж, так что я по стойке «смирно» стоять устал, пока он обратился ко мне.
— Вот что, майор. Кроме всего того, чем вы заняты, возьмите на себя организацию инженерной разведки, особенно тылов противника, и организацию диверсий на его коммуникациях. Свяжитесь с отделами штаба армии и вместе с ними составьте план, а через пару дней доложите мне для представления Военному совету армии. Ясно?
Ответил, что ясно, хотя это было не совсем так. Но спрашивать бесполезно: я уже привык к тому, что большего Варваркин сейчас не скажет. Задача поставлена, ну и шевели сам мозгами.
Мне надо было оговорить все в оперативном и разведывательном отделах штаба армии и в штабе партизанского движения, а главное — встретиться лично с начальником разведотдела подполковником Колесовым. Еще предстояло поработать в стрелковых дивизиях и в армейском инженерном батальоне майора Гусева.
Двух дней не хватило, так как по личному заданию командующего армией генерала В. С. Попова пришлось проверять систему траншей и минирование в одном из полков.
После работы в различных отделах штаба армии мне стало ясно, хотя об этом и не говорилось прямо, что армия ориентируется на скорое наступление. Отсюда и острый интерес к рубежам обороны и коммуникациям противника. Выяснилось и то, что у партизан очень плохо со взрывчаткой и с людьми, хорошо владеющим минно-подрывным делом. Подрывников у них просто катастрофически не хватало.
Складывался такой план: усилить постоянно действующую разведку переднего края и ближайшей глубины обороны противника; организовать силами своих разведчиков в контакте с партизанской бригадой майора Корбута инженерную разведку в тылу противника, сочетая ее по возможности с разведкой общевойсковой; забросить в немецкий тыл саперов-разведчиков и диверсантов, а с ними мины и взрывчатку и организовать обучение партизан подрывному делу. Напрашивалась и личная связь с партизанами. Надо лететь в немецкий тыл, так как в работе армейского штаба партизанского движения что-то не ладилось, контакт с бригадой Корбута давал какие-то сбои.
Начальник разведотдела подполковник Колесов внимательно меня выслушал, все наметки плана одобрил, но личную встречу с Корбутом исключил.
Когда план был готов, полковник Варваркин, рассмотрев его внимательно, приказал переписать начисто в единственном экземпляре, печатать не разрешил, а черновик велел сдать ему: «Сожгу сам». Мой вылет в тыл к немцам он, как и Колесов, приказал исключить.
— Вам поручено возглавить инженерную разведку здесь, в армии, и руководить отсюда. И, кроме того, вы располагаете широкой информацией об армии, а в некоторых случаях и о фронте, и потому являетесь не тем человеком, которого безопасно посылать в тыл противника.