Начав наступление из-под Волоколамска, противник бросил в бой четыреста танков, опять закружили в воздухе, получая достойный отпор наших истребителей и зениток с земли, фашистские стервятники, бомбя дороги, позиции, запасные рубежи, прорываясь сквозь огонь и аэростаты воздушного заграждения к самой Москве. В один из дней, будучи вызван, я попал в столицу как раз во время такого налета. Продолжался он недолго, и уже был дан отбой воздушной тревоги, как откуда-то со страшной высоты вынырнули несколько бомбардировщиков противника и, пикируя, сбросили бомбы. Одна тяжелая бомба на моих глазах попала в левое крыло здания Центрального Комитета партии. Говорили, что эти же самолеты сбросили бомбы на Большой театр, Кремль и здание наркомата на площади Дзержинского, но, правда, существенного вреда не принесли.
22 ноября немцы вступили на территорию Истринского района. Саперы моего отряда, которые еще оставались здесь, помогали стрелковым, танковым и артиллерийским частям вместе с их дивизионными и полковыми саперами взрывать мосты и дороги, дежурили на минных полях, пропуская свои войска, дрались, как пехота. 18-й прожекторный батальон полностью оборонял Новоиерусалимский монастырь, превращенный в крепость…
Сверху категорически подтвердили: при отходе по приказу не оставлять противнику ни одной крыши, ничего, кроме тридцатиградусного русского мороза. Горели деревни — их жгла авиация, жгли немцы артогнем, жгли мы при отходе, жгло, уходя, само население, покидая их вместе с последними частями Красной Армии. Шел тяжелый смертельный бой. Многое пришлось взорвать и моему отряду: мосты, плотину на Истре и фабрику в районе Ивановского (станция Манихино), совхозы, санатории, при этом в районе Снегири — Рождествено удалось заманить немцев в дом отдыха, и, убедившись, что набралось их туда порядочно, мы взорвали корпус вместе с ними. Так было нужно. Шла война.
Неудачно произошел взрыв плотины Истринского водохранилища. Как и говорил в октябре генерал Воробьев, этот взрыв готовили другие саперные части, но эффект от него оказался недостаточным, и вода в реке поднялась значительно менее ожидаемого. При нашем наступлении в декабре это усложнило задачу: немцы дополнительно взорвали плотину, и уровень воды в Истре резко поднялся, что доставило дивизии Белобородова, да и ряду других большие неприятности.
Как самая тяжелая из ночей того периода запомнилась ночь с 25 на 26 ноября. Шел уличный бой за город Истру. Полукольцом взял его враг, назревало окружение. Каждый сапер, выполнив свое задание, отходил, чтобы где-то за Истрой снова вгрызться в мерзлую землю. В Снегири по приказу Аксючица ушел мой штаб.
Откатилась на Истру с боем дивизия, а сменить в монастыре прожекторный батальон сил нет, и противник замкнул кольцо вокруг монастыря. Правда, был перешеек перед главными монастырскими воротами, по всего-то метров триста — четыреста, и простреливался он насквозь.
В сумерки завязались бой уже в самой горящей Истре. Что-то надо было решать с прожекторным батальоном: чем дальше тянуть, тем труднее будет вызволить его из монастыря.
В дымно-огненных всполохах наступающей ночи вдвоем с водителем сидим в пикапе на восточной стороне города за стеной какого-то каменного сарая. Вокруг рвутся немецкие мины, торчать здесь больше нечего, бой все сильней. Приказал шоферу: полный вперед — в город, туда, где напротив монастырских ворот в подвале каменной школы расположился командный пункт 78-й или 18-й дивизии, не помню. Шофер, видно, вспомнил Владимировку, и машина бросилась в горящую улицу. Только проскочили домик Чехова, как хлестнули слева и остались позади автоматные очереди. На предельной скорости мчался пикап в море пламени, пуль, осколков, черного дыма и смерти. Выскочили к кирпичной школе, что-то рвануло по крыше кабины, с ходу развернулись и прижались к тыльной стене здания.
Перешагивая через спящих на лестнице, спустились в подвал. Похоже, что здесь смешались командные пункты всех рангов, несколько телефонистов сидели с аппаратами. Дымно, на столе три светильника из артиллерийских гильз. В середине стола над картой склонился коренастый полковник и кому-то жестко приказывает в телефон: «Держать, говорю! Ни шагу! Держать! Нечем помочь, но без приказа — ни шагу назад!» Положил трубку и, увидев меня, спросил, как я здесь очутился. Узнав, что машиной, обругал бешеным чертом и спросил, зачем приехал. Я сказал, что прибыл узнать обстановку и судьбу прожекторного батальона.
— Сам с улицы, а меня спрашиваешь. Дела так, как и на улице, — ответил полковник, — плоховато. И батальон твой отрезан. А жалко, батальон прекрасный, дерутся отлично. Не беспокойся, батальон не бросим. — И, повернувшись к одному из командиров, приказал быстро организовать небольшую группу разведчиков, чтобы пробиться в монастырь и передать приказание покинуть его. — Собери, что сможешь, — обратился он к другому, — организуй поддержку прожектористам, когда будут выходить.
О ракетах договорились: на выход — две зеленые одновременно. Связь не работает, повреждена.
Когда у школы рвался снаряд покрупнее, подвал вздрагивал, мигали коптилки и с потолка сыпалась побелка.
Полковник, только меняя трубки, не отрывался от телефона: кого-то просил, величая «голубчиком», кому-то приказывал, кого-то нещадно ругал; одновременно выслушивал тех, кто докладывал ему здесь, в подвале, и, слегка прикрывая на секунду трубку ладонью, отдавал короткие распоряжения. Если какой-то телефон не отвечал, из подвала бросался связист искать обрыв. Бои на улице не стихал, немцы просачивались в кварталы и брали Истру в клещи, обходя ее с севера и с юга.
— Да, да! — кричал кому-то в трубку полковник. — Прожекторный батальон из монастыря выводить буду, дай сейчас на две-три минуты сильного огня, да поплотнее, по спуску от меня к монастырю. За твоим огнем пойдут на связь с батальоном разведчики, так что прекращай огонь сразу, а то своим дашь… Нет, потом, когда будут выходить, обойдемся без тебя, сами отсюда поможем.
С лестницы поднялся огромный детина в чумазом маскхалате:
— По вашему приказанию, товарищ полковник!
— Сейчас дадут артогня по спуску к монастырю специально для вас. Возьми несколько своих ребят, задача — пробиться в монастырь, передать комбату прожекторного приказ немедленно с боем выводить батальон. Мы со своей стороны поддержим; сигнал, как оговорено, — две зеленые ракеты одновременно. — И ко мне: — Что добавишь? Я отсюда скоро снимусь, жду, пока подадут связь на новый пункт.
Я передал приказание — прожектористам как можно быстрее вырваться из Истры и выходить с батальоном в район Снегирей. Разведчики ушли, и почти тут же на спуске к монастырю загрохотали разрывы снарядов — била наша артиллерия.
После артналета я не выдержал и поднялся наружу, но едва высунулся из-за школы, как меня положили автоматным огнем. Упал на землю, пятясь, отполз за школу и залег, высунув только голову. Разведчики как будто растворились в ночи. Минут через двадцать над монастырем одновременно взвились две ярко-зеленые ракеты, усилился наш пулеметный огонь. Было заметно, как из монастыря, то пригибаясь, то ложась, потекли прожектористы, и одновременно слева и справа от школы им навстречу поднялась и с криком «ура» побежала цепочка нашей пехоты. Немцы перенесли часть огня и на нее.
В подвал бегом скатился лейтенант, сообщил, что батальон покинул монастырь, понес большие потери и следует в район Снегирей.
Вошел гигант в маскхалате и доложил о выполнении задания и о потерях: двое убитых, трое раненых. Кто был этот гигант, я так и не узнал, — не свела нас больше война.
— Ну, сапер, свободен, — сказал полковник, — сейчас и мы потихоньку отходить будем. Получен приказ.
Просевший под весом шестерых раненых пикап заметался по переулкам и огородам к выходу на восток. Деревянный городок горел, повсюду стреляли. Это было под утро 26 ноября. Наши войска оставили Истру. В тот же день мне исполнилось 28 лет.
Привезли в Снегири стонущего от боли и слепоты капитана Павла Янголенко. Он отвечал за сохранение почти нового усиленного танкопроходимого моста через Истру южнее станции Манихино. Вчера еще был у него: все подготовлено отлично, вплоть до минирования берегов слева и справа и запаса мин для перекрытия самой дороги в месте ее непосредственного примыкания к мосту. Но наши части не вышли туда, а отступили стороной, что выяснилось позже. И вот на высоком берегу Ивановского в нескольких сотнях метров от моста появились немецкие танки и открыли огонь. Янголенко бросился к подрывной машинке, но взрыва не последовало: видимо, огнем повредило проводку.
— Мины на мост! — крикнул капитан находившимся с ним трем саперам и первым потащил на крайний пролет несколько противотанковых мин.
Увидев это, немцы усилили огонь. Янголенко метнул в кучу мин, лежащих па пролете, противотанковую гранату, от взрыва сработали остальные заряды, н весь мост взлетел в воздух. Янголенко отбросило в сторону и обожгло лицо и глаза. К счастью, с помощью наших медиков, а также благодаря силе воли самого капитана вскоре он был в строю.
А фронт все накатывался на Москву, медленно, рывками, но полз. Отходили, выполняя свою задачу, и саперы. На Волоколамском шоссе оставался один наш батальон, второй был в городе на минировании и охране заводов, 18-й прожекторный еще на марше от Истры к Снегирям был выведен в резерв фронта на доукомплектование.
Еще более посуровели Москва и Подмосковье. Правда, Ставка в Москве, и поговаривали, что однажды сам Сталин выезжал к фронту. Под Москву и на ее окраины стали прибывать все новые части, но, как бы растворяясь где-то, к фронту не шли.
Меня вызвал Аксючиц и сообщил, что немцы взяли Снегири, но уперлись на Волоколамском шоссе в районе Ленина, там их держит 78-я, а теперь уже 9-я гвардейская, дивизия. Я знал это, так как мост в Ленине взорвали мои саперы. Затем Аксючиц попросил всех оставить нас вдвоем.
Когда люди вышли, он приказал мне все минные поля и другие заграждения вдоль Волоколамского шоссе передать другим частям, а свои поредевшие силенки сосредоточить на подготовке к взрыву заводов, городских коммуникаций и крупных зданий в районе развилки Волоколамского и Ленинградского шоссе. Одновременно рекогносцировать в этом районе все улицы, переулки, дворы, уже созданные баррикады и формированно готовить их для уличного боя. Война есть война, и если немцы и прорвутся в пригороды Москвы, столица должна продолжать жить и активно сражаться. «Если такое вдруг случится, — предупредил Аксючиц, — то ты со своими саперами останешься в Москве и будешь сражаться и инженерными средствами, и огнем. Сражаться до последнего патрона в пистолете». И строго предупредил, что об этом в управлении знают только он, комиссар и я. Рекомендовал подзапастись боеприпасами и продовольствием и эвакуировать в Собинку, под Владимир, семьи командиров-москвичей, если таковые застряли в Москве.
Я спросил: чье решение оставить в Москве именно мой отряд — лично его или свыше? Аксючиц нахмурился: какое это имеет значение? Я ответил, что если это его решение, то не даст ли он мне рекомендацию в партию. Аксючиц сказал, что я могу считать, что эту рекомендацию уже получил. И добавил:
— Твой наградной лист на Янголенко мы с комиссаром подписали. Подписали и представление тебя к награждению орденом.
Это было для меня так неожиданно — ведь шел только первый год войны, — что я растерянно спросил: а за что меня? Аксючиц ответил, что за все, за Подмосковье в особенности.
К великой радости, не пришлось мне оставаться в Москве. Шестого декабря по всему фронту от Калинина до Ельца Красная Армия перешла в решительное наступление. Стало ясно, для чего придерживали прибывающие в Подмосковье резервы. Оставляя трупы и раненых, бросая технику и обозы, противник, огрызаясь, откатывался на запад. 11 декабря была освобождена Истра, и немцы продолжали отходить за Волоколамск. От Истры остались два искореженных кирпичных здания справа от дороги да в центре один дом с разбитой крышей и зеленый дощатый киоск.
Части управления Аксючица шли непосредственно за войсками, а также вместе с ними: восстанавливали мосты, обезвреживали фугасы и другие «сюрпризы» противника.
Как-то остановился я за Ново-Иерусалимской у немецкого кладбища, насчитал сто двадцать семь березовых крестов над могилами. Подошел местный старик — краше в гроб кладут, — попросил что-нибудь поесть и покурить. Шофер достал из-под сиденья все, что там было, и отдал деду. Дед плакал от радости встречи с нами, крупные слезы исчезали и намерзали в его спутанной бороде. И у меня перехватило горло. Спросили старика: откуда он? Тот ответил, что здешний, из бывшего до войны Лучинского. Я поинтересовался, что это за кладбище у немцев. Свозили их сюда, что ли?
— Зачем свозить? — удивился дед. — Свои, здешние. Вон на том минном поле, что сейчас нашими саперами огорожено, головы сложили. Наши его еще в октябре и ноябре ставили. Мост-то на воздух взлетел, а фрицы на машинах и бронетранспортерах давай по дорогам искать объезды да броды. Ну, вот и нашли на веки вечные. Да и вытаскивать трупы с минного поля нас, собаки, заставляли.
Уже в машине вспомнил, что еще в октябре мы наметили это минное поле.
Во второй половине декабря встал своим штабом в Холщевниках, чудом уцелевшей деревушке, притаившейся за лесочком совсем рядом с Волоколамским шоссе, по которому дважды — к Москве и обратно — прокатились ожесточенные бои. А Холщевники стоят, будто и не было войны, и напоминают небогатую усадьбу прошлого века: сохранился даже без единого выбитого стекла деревянный барский особнячок в два этажа, типа чеховского дома с мезонином, сад и несколько вытянувшихся в короткую улицу крестьянских домишек.
Не успели там расположиться, как с нарочным и квартирьерами доставили распоряжение Аксючица: мне не отлучаться, ждать прибытия в Холщевники самого управления и помочь в его размещении.
Отдал под управление особняк, но через полчаса занявшие его квартирьеры опрокинули на пол лампу. Рядом оказался бочонок с бензином, и деревянный дом, как свеча, вспыхнул в ночи ярким пламенем. Через полтора часа от него ничего не осталось. Жалко стало этот маленький, выдержавший войну кусочек далекой русской старины.