Но и это не все. Провести рекогносцировку рубежей и максимально оборудовать их для боя. Схему рубежей согласовать с фронтом сейчас же. Взрывчатка, мины, проволока, железобетонные колпаки уже идут к вам на транспорте фронта, организуйте его встречу и разгрузку. Перехват ваших людей на марше и доставка их сюда организованы также машинами фронта и управления. К утру все, в том числе к прожекторный батальон, должны быть на месте. Что еще? По обстановке, можете встретиться с действующими западнее Москвы частями Шестнадцатой и Пятой армий, ну, да здесь жизнь многое может изменить.
— Какие вопросы, Чернов? — спросил в конце генерал. — Ладно, разберешься, вопросы будут, тогда все с Аксючицем решишь, остаешься в составе его управления. Да, не забудь: в Волоколамске на станционных путях стоят три платформы с железобетонными колпаками, постарайся перегнать их сюда.
К концу октября на фронте стало потише. Противник, видимо, вымотался и накапливал силы. Наши войска перешли к активной обороне, стояли насмерть, хотя резервов почти не получали. Третья декада октября и начало ноября проходили примерно так, как говорил генерал Воробьев. Немцы овладели Волоколамском и Можайском, нависла угроза над Москвой. Мои батальоны растянулись почти на пятьдесят километров: от Ново-Петровского через Истру на Манихино, чуть ли не до Павловской слободы. Пришлось вспомнить и коня и седло: по рубежам на машине особо не проедешь. Основательно холодало, наступала морозная зима. Был получен приказ, в том числе и нашему отряду: в случае отхода сжигать и разрушать все, что может послужить врагу укрытием от холода, ветра, снега и русского мороза. 18-й прожекторный батальон встал в огромном Новоиерусалимском монастыре и готовил его к обороне.
Продолжались бомбежки дорог, схватки на передовой, вокруг появлялись все новые братские и одиночные могилы. Сказывалась дикая усталость — по нескольку суток без сна в предельном напряжении, боль потери тех, с кем так много пройдено, или тех, кто прибыл па фронт недавно, но с кем пару часов назад вместе курил махру, а сейчас положил на его холмик пробитую каску. После войны будет обнародовано, что двадцать миллионов своих сыновей и дочерей отдала войне Родина. Двадцать. Примерно двадцать. А если точнее? Но кто подсчитает? И главное, как? Народ будет вечно помнить павших, будут достойные великие и малые мемориалы, будут любовно ухоженные могилы. Но останутся и безвестные. А если тебя убило и засыпало в окопе? Или сразила пуля в лесу, в кустах, в камышах, в болоте, в воде, и фронт пронесся над тобой? Добросовестность писарей и старшин в подразделениях? А если вслед за тобой через полчаса и их не стало вместе со всем их писарским хозяйством? Нет, не подсчитать точно. Страшные, незабываемые потери страшной, незабываемой войны.
Надо было перегнать из Волоколамска платформы с железобетонными колпаками, но западнее станции Ново-Иерусалимская поезда не ходят, проводная связь порвана бомбежками и не работает. Пришлось самому ехать в Волоколамск машиной. Поездка — как обычная поездка того времени: крути головой, следи за небом, хочешь жить, учись вертеться, иначе попадешь под фашистскую бомбу или скосит пулеметная очередь с самолета. Во время поездки хотел одновременно проверить, как подразделения, стоящие вдоль шоссе и железной дороги, выполняют задания, и заскочить в штаб армии.
Проехали полосу госпиталей и других органов тыла армии и дивизий, пошли разрывы немецких снарядов, довольно точно укладываемых противником по бокам шоссе, осталась позади и наша дивизионная артиллерия. Здесь уже фронт, настоящий, и некогда особенно размышлять, что определила тебе судьба на сегодняшний день и будет ли у тебя день завтрашний. Страшно ли сейчас? Да, страшно. И если кто-то скажет когда-нибудь, что он на фронте был отчаянно смел и не боялся ни бога, ни черта, пи смерти, поправьте такого болтуна. Смелый человек тот, который, зажав в кулак свой страх, не теряет рассудка, способен реально оценить происходящее вокруг, и если нужно посмотреть смерти в глаза, он заглянет в них, выполняя свой долг. А страшно ли такому? Да, страшно. Все хотят выжить, а не погибнуть.
Однако куда же меня несет? Автоматная и пулеметная стрельба, пули — вжик, вжик. Выскочив из окопчика, пригнувшись к земле с наганом в руке, выскочил на шоссе лейтенант и жестом показал нам немедленный разворот. Завизжали тормоза, пикап встал поперек шоссе. Не убирая нагана, лейтенант, все так же пригибаясь, подбежал к машине с криком:
— Куда вас, черт возьми, несет? Немец по ту сторону высотки, всего метров триста — четыреста!
Наверно, я тогда в глазах лейтенанта выглядел дураком или кем-то в этом роде, потому что заявил ему, что мне надо в Волоколамск.
— Товарищ капитан, — уже более вежливо сказал он, — противник на обратном скате, мы только пару часов как сбросили его отсюда. Немедленно разворачивайтесь и уезжайте, в Волоколамске немцы. Еще бы метров сто — и вы со своей машиной перед немцами, как на ладошке.
Будто в подтверждение его слов, фашисты открыли минометный огонь по нашему скату, и, поблагодарив лейтенанта, мы покатили обратно. Когда выскочили из-под обстрела, шофер заметил:
— Бывают в жизни злые шутки!
— С дураками в особенности, — самокритично добавил я.
Отъехав несколько километров, свернули на крошечный железнодорожный разъезд. Там ни души, в полуразрушенных домах тоже, часть путей раскуро чена воронками. В дежурке с выбитыми окнами нашли железнодорожника. Пожилой, сгорбленный, он сидел за грязным столом и грел руки о жестяной чайник, не обращая на нас внимания. Попросил его соединить по селектору с Ново-Иерусалимской, но дежурный невозмутимо ответил, что с ней связи нет, все провода порваны. На мой вопрос, кто еще на станции, железнодорожник ответил, что, кроме него, одна собака и три кошки, остальные — кто убит, кто эвакуирован. Ему приказано сидеть здесь и уходить только с последней пехотой или когда саперы будут пути рвать: вот он и сидит и размышляет, как ее узнаешь, пехоту, последняя она или нет, да и вообще, будет она отходить через разъезд или пройдет стороной. На мое замечание, что пока ни саперы, ни пехота к Истре не проходили, дежурный, не выпуская спасительно греющего руки чайника, ответил, что много здесь всего проходило за это время, да только вот меня с шофером не хватало, что и мы тоже покрутимся здесь и укатим, а ему сидеть и ждать, с кем смерть принимать будет.
Попросил закурить, поблагодарил, стал чуть мягче. Еще раз повторил, что с Истрой связи нет, а вот с Волоколамском еще действует, но там немцы. Может, соединить? И хитровато посмотрел на меня. Соединились. Волоколамск ответил сразу. Кто-то спросил по-русски, какого черта надо. Я рассказал о своих платформах с колпаками, мне подтвердили, что они стоят на путях, и пригласили приехать, даже обещали маневровый паровоз. Но в конце разговора я отчетливо услышал немецкую речь. На мой вопрос, откуда немецкая речь, мне уже не ответили, Волоколамск замолчал.
В той стороне прогрохотало несколько взрывов, и к разъезду подкатила ручная дрезина. Пока перетаскивали ее на уцелевший путь, выяснилось, что это прибыли саперы, которые должны подрывать пути, и с ними двое из железнодорожной охраны. Саперы сообщили, что командир стрелкового батальона приказал им взрывать фугасы до разъезда и отходить, поскольку и он вскоре тоже будет отводить батальон за разъезд. Я рекомендовал дежурному уехать вместе с саперами, уничтожив аппарат связи. Повторять приказание не пришлось.
В одной из деревень нашел только что прибывший туда штаб армии. На крыльце хаты, на голову выше часового, стоял командарм К. К. Рокоссовский. Лучшего источника информации нечего было искать, да и представиться командарму, в полосе которого я действовал, следовало. Остановив машину, я доложил о целях посещения командного пункта. Рокоссовский поздоровался и пригласил пройти в дом. Он знал, что в его полосе действует такой саперный отряд, и спросил, как дела. Как можно короче я сообщил о состоянии на рубежах и о ходе минных работ. Как-то вышло так, что рассказал и о сегодняшней поездке, и о телефонном разговоре с Волоколамском. При этом Рокоссовский искренне рассмеялся:
— Ну, инженер, вам, наверное, жить надоело. Нельзя же так бесшабашно! Ладно, обошлось, и то хорошо. А делаете вы очень нужное дело. Только смотрите, чтобы люди на своих же минах не подрывались. Охранение минных полей, охранение и еще раз охранение!
Я сказал о том, что у меня еще одна задача: если немец прорвется к Истре, действовать как пехоте, и попросил его познакомить с общей обстановкой на нашем направлении.
Генерал Рокоссовский заговорил неторопливо, как-то очень убедительно и вместе с тем коротко:
— Что же, обстановка военная, а вообще сложная. Фронт растянут. На всех оперативных направлениях к Москве противник оказывает упорный нажим; с трудом, но держим фронт. Нашей Шестнадцатой тяжеленько: в ходе боев приходится получать и осваивать новые части, своих мы много потеряли в районе Вязьмы. Вот уже и такой маленький городок, как Истра, немцы бомбить стали. Если случаем дело дойдет до Истры, держите связь с командиром дивизии, которая там окажется. Если вам действительно придется драться как пехоте, то до армии и фронта и вашего начальства далеко, а решения придется принимать сразу, на месте. Как настроение в ваших батальонах и у населения? Ведь на рубежах, наверно, и население работает?
Я подтвердил, что только в Истринском районе на рубежах работает более десяти тысяч человек из местных, а что касается настроения красноармейцев и командного состава, то и усталость тяжелая чувствуется, и видно, как все больше нарастает ненависть к врагу, но вершат свои дела самоотверженно, не считаясь с усталостью, и, что особенно ценно, если в начале войны видны были проявления уныния, то теперь, когда убедились, что фашистов бить можно, растет уверенность в победе. Политсостав в батальонах хороший, да и комиссар у меня что надо.
К 30 октября продвижение немцев к Москве почти прекратилось по всему Западному фронту, но общая напряженность не спадала. Вышестоящие штабы откатились еще ближе к столице. Не только мы возводили рубежи, но и какие-то другие саперные части, руководя местным населением, у нас за спиной, в самой Москве, в начале Волоколамского и Ленинградского шоссе. Да и вообще в этом районе города вели оборонительные работы, а в некоторых местах даже возводили баррикады. Фронт в конце октября находился где-то на линии Тургиново — Волоколамск — Дорохово.
Москва обезлюдела, остались главным образом те, чья работа непосредственно связана с обслуживанием фронта. Город под снегом суров, в комендантский час движение по улицам только по пропускам, действует введенное правительством осадное положение. Мне приказали снять один батальон и поставить в северо-западной части города для подготовки взрыва заводов, в первую очередь авиационного. Стало еще труднее, приходилось мотаться между Истрой и Москвой: один батальон в монастыре, другой на рубеже и охране минных полей и подготовленных к взрыву мостов и дорог, третий в самой Москве. Поставил штаб в Высокове, что в километрах четырех-пяти восточнее Истры; штаб Аксючица в районе Павшина, совсем под городом. Немцы то активно, всеми силами, то одиночными машинами не прекращали попыток бомбить Москву, не забывали самолеты и мосты в районе Истры. А тут еще дополнительное распоряжение: проверить грузоподъемность уже заминированных мостов и усилить ее там, где необходимо, для пропуска наших тяжелых танков. Много работы в штабе: приходят офицеры связи, командиры частей, танковых бригад, все требуют схемы минных полей района, наших командиров для пропуска частей через поля; круглыми сутками размножаются схемы минирования. И нельзя ошибиться ни на йоту, иначе катастрофа.
Встала ранняя зима. Встала крепко, по-настоящему, с хорошими морозами и обильным снегом. Ночью движение без света, а на дорогах все бело, все сливается.
Вызвал к себе Аксючиц. Верст десять проехали, под немецкий самолет попали. Только отделались, как уперлись в хвост широченного танка КВ — тот в Москву на ремонт потихоньку шел и сигналов наших, конечно, за собственным грохотом не слышал. Никак обогнать нельзя. Проползли несколько километров, на повороте дороги танк стал прижиматься к правому кювету, и мой шофер дал газу, обходя его слева. Это ему почти удалось, но танк вдруг рванулся влево, спихнул нас в заснеженный кювет и тут же подмял легковушку гусеницами, только треск пошел, и потащил за собой. Я навалился на шофера, тот к левой дверце, а она не открывается — боком кювета ее зажало. Вот-вот гусеницы танка меня под себя подбирать будут. Кричу: «Свет!» Шофер включил полный свет, танк моментально остановился. Ну, слава тебе господи, живы. Вылезли танкисты, нас вытащили. Посидели вместе, покурили. Шофер остался ждать при искалеченной легковушке, танк пополз дальше, а я пошел пешком за другой машиной.
Как и предвиделось, относительное затишье на фронте оказалось коротким. Прошли дни празднования годовщины Октябрьской революции — парад на Красной площади, торжественное заседание на станции метро «Маяковская».
16 ноября, продолжая свою широко разрекламированную и провалившуюся операцию «Тайфун», подтянув подкрепление, гитлеровцы вновь перешли в наступление. Пошатнулся фронт и медленно попятился к Москве.
Непосредственное направление на Истру с первых чисел ноября прикрывала 78-я стрелковая дивизия под командованием полковника Белобородова, переброшенная с Дальнего Востока, и где-то правее — 18-я дивизия генерала Чернышева. Медленно в полном порядке части отходили на заранее подготовленные нами и уже занятые артиллерией позиции. 78-я дивизия противостояла трем наступавшим на нее дивизиям противника. Она ни разу не оставила позиций без приказа свыше и за массовый героизм была удостоена гвардейского звания, а ее командиру полковнику Белобородову было присвоено звание генерала. В дивизии об этом узнали утром 27 ноября во время тяжелейших боев на Волоколамском шоссе.