Под Комарами на нас навалилась тройка вражеских бомбардировщиков, они крепко дали огня с одного захода, но тут же ушли. Очевидно, решили, что дело сделано: наш пикап полулежал на боку в кювете, а мы, не ожидая, пока машина остановится, соскочили и залегли кто где. Пикап отделался тремя пулевыми пробоинами в кузове.
Личный состав и несколько машин оказались в Шайтровщине на месте. Половина задачи выполнена: батальон найден, осталась вторая половина дела — вывести людей из окружения. Инженер-майор Лисогор доложил, что войска покинули Белый; вчера от Аксючица был связной и передал устно, что если до сегодняшнего вечера не будет других распоряжений от Бутинова или от меня или нависнет непосредственная угроза окружения, то немедленно отводить людей лесами на Ржев или Сычевку, там управление оставит своих связных. Лисогор тут же послал догнать и вернуть на машинах тех, кто отправился по старому распоряжению в район Канютино — Владимировка. Людей успели вернуть, потери — две машины. С нами связаться они не могли: в указанном районе оказался противник.
Я искренне похвалил Лисогора и командира батальона и приказал немедленно принять на оставшиеся машины и конные подводы раненых, боеприпасы, продовольствие, которое можно использовать в качестве сухого пайка, а также, сколько удастся, пожилых людей. Машины и пешую часть батальона не разрывать. Лисогор сказал, что к нему несколько раз обращался председатель колхоза с просьбой оставить для партизанского отряда шестьсот килограммов хранящегося здесь тола. Это, в свою очередь, позволит посадить еще человек десять. Я приказал взять с собой сто килограммов взрывчатки, остальное отдать партизанам и обеспечить наш выход не позже, чем через час.
Шайтровщина опустела: кто, как и в других деревнях, затаился, кто ушел вместе с нами, кого председатель колхоза увел в лес на партизанскую базу.
Смеркалось. На лесных дорогах это происходило как-то особенно быстро. Двинулись по старому, заброшенному лесному большаку, полузаросшему травой. Очевидно, по нему когда-то на лошадях вывозили лес и дрова: ширина всего в одну машину, с обеих сторон либо кюветы, либо болота, везде колдобины, а сверху сросшиеся кроны старых деревьев. Последнее очень кстати: пробираемся, как по тоннелю, и немецкая авиация хотя и бомбит изредка, но бомбы рвутся далеко от нас — видимо, с самолетов эта дорога не просматривается. С тропинок, просек, мелких лесных дорожек все прибывают люди, повозки, машины — одиночками и группами, — и скоро дорога оказывается сплошь забитой, да так, что не только на машине не обогнать идущую впереди, но и конной повозкой не объедешь. И стоит одной машине или повозке застрять в рытвине, как на нее наваливаются едущие сзади, и тогда ее почти на руках выносят на сухое место. Так, машину за машиной, пока кто-нибудь глухо не забьет колдобину еловым лапником или каким-либо имуществом из машин. Ну, а если тяжелая поломка, тоже наваливаются всеми силами, но тогда машину или повозку уже спихивают с дороги в болото.
Очередное аварийное место мой легонький пикап с командирами в кузове, немного побуксовав, проскочил благополучно, но следующая грузовая машина с ранеными засела основательно. Раненых снимать через высокий борт было трудно и долго, усилия облепивших со всех сторон машину людей оказались тщетными. И вот откуда-то из хвоста колонны подошли два майора и капитан и, убедившись в том, что машина застряла глубоко и что она старенькая и силенок у нее не хватит, приказным тоном распорядились раненых выгрузить, пусть пешком идут, а грузовик столкнуть в кювет. Сопровождающая машину девушка-санинструктор, плача, просила еще раз попытаться вытащить машину, но капитан крикнул, что они из штаба армии, и, уже организовав людей, распоряжался разгрузкой кузова.
Санинструктор разрыдалась, объясняя, что раненые идти не могут. Два майора стояли в стороне и покуривали в рукава шинелей. Тут я не выдержал, подошел к машине и, рванув капитана за плечо лицом к себе, крикнул:
— Отойдите от машины, вытащим и без вас! Снимать раненых и сваливать машину не дам!
— А ты кто такой? Ты знаешь, что мы из штаба армии, его машины в километре отсюда из-за вас застряли! — вырвав руку, огрызнулся капитан и приказал продолжать работу.
Но люди отошли от машины и угрюмо молчали, ожидая, чем кончится дело. Мне стало ясно, что теперь отступать нельзя, иначе раненые останутся на земле и подобрать их будет некому — все машины перегружены. Заорал на капитана:
— Прочь от машины! Где армия? Куда дели? А кто я, не твое дело! Прочь от машины!
Подбежали оба майора. Осмелев, капитан замахнулся на меня кулаком, но я выхватил дареный парабеллум и приставил к лицу капитана. Рука его быстро опустилась, двух майоров крепко схватили за руки подбежавшие мои командиры.
— Ну, ты ответишь — и за задержку штабных машин ответишь, и за парабеллум свой, — пробормотал капитан.
Я сказал, что отвечать будем оба, каждый в свое время и в разной степени, а кто-то ответит и за потерю управления армией. Сгрудились бойцы, оттеснили штабников, во тьме прогудел чей-то увесистый бас:
— Идите-ка, ребятки, в свой штаб, пока братва не осерчала по-настоящему.
Вдоль колонны к штабным офицерам подошел, видимо тоже из штаба армии, пожилой полковник. Выслушав майоров, приказал им идти к своим машинам. Потом спросил меня, чей это грузовик. Я рассказал о случившемся. Полковник нашел трос, организовал моих офицеров. Закрепили трос на передке застрявшей машины, обвели им основание векового дерева, шагах в пятнадцати от нас, а другим концом— за передок стоявшей позади трехтонки; ее шофер стал потихоньку сдавать назад, трос натянулся; народ опять облепил застрявшую машину со всех сторон, и она вместе с ранеными выскочила из колдобины. Полковник подошел ко мне и, пожав на прощание руку, попросил забыть инцидент, а на будущее хорошо запомнить эксперимент с тросом.
К рассвету преодолели речку Белую и вышли к другой речке — Жерди. Лес поредел, дорога стала шире, и сразу появились немецкие самолеты. Начались периодические бомбежки и обстрелы, но народ шел и ехал без долгих остановок, лишь бы быстрее туда, к своим. Попытался разыскать машины штаба армии, хотел узнать хоть что-то, но штаб еще в темноте свернул на какую-то дорогу или просеку. Был ли то штаб армии целиком или его осколок, кто знает.
Лес уже совсем поредел — впереди маячило почти открытое пространство. Решив искать управление в районе Оленина или где-то в направлении Белый — Ржев, я развернул колонну на первую попавшуюся дорогу на восток, с тем чтобы соединиться с Бочулей и Бутиновым в районе Андреевского или Ново-Дугина, а сам с Козловым и еще двумя командирами, предупредив Лисогора, что буду их догонять в тех же районах, помчался на север. На этот раз повезло: дорога оказалась гладкая, ни одной машины или подводы, не было и немецкой авиации. И, проскочив восточнее Дунаева через Обшу, потратив всего час-полтора, увидел, что на развилке дорог нас встречает сам Аксючиц с машиной и группой командиров.
Кратко доложил обо всем. Аксючиц поблагодарил, сказал, что все делалось правильно, они ждали только связи от нас, немцы на хвосте, всего в трех километрах. Он высказал предположение, что фронт прорван широко, но где-то будем цепляться, Москва не за горами, значит, первейшая задача до того, как свяжемся со штабом фронта, — это сохранить людей и батальоны как строевую единицу, доукомплектоваться и сверх штата, принимая в свой состав выходящих из окружения или отступающих одиночек и группы. Рубежом, за который попытаемся зацепиться, очевидно, будут реки Вазуза и Сежа. Аксючиц приказал быстро догонять своих и выводить батальоны и участок в эти районы, а само управление искать в селах Степанники или Овсяники.
Попрощались и разъехались в разные стороны. Козлов остался с управлением.
Через полчаса бешеной езды выяснилось, что прежняя дорога перерезана противником — от Белого немецкий клин загибался в сторону Ржева и резал дороги, по которым мне следовало догонять своих. Пришлось нам, вихляя полевыми и лесными дорогами, выжимая из машины все, что только возможно, мчаться параллельно немцам в надежде опередить врага и поперек его курса прорваться к своим, то есть опять действовать на «дурака», памятуя слова кого-то из великих о том, что самый опасный противник — это глупый противник. Из Андреевского население почти все ушло на восток или партизанить, но нас мужественно ждали оставленные Бочулей для связи два командира без машин.
Выяснилось, что батальон из Шайтровщины соединился с отрядом Бочули, и теперь он повел всех в направлении на Ново-Дугино. Решили догонять своих, но в нескольких километрах напоролись на немцев и, отстреливаясь, еле унесли ноги. Стало проясняться, что основные силы противник сосредоточил в районе Ржева, а в направлении Ново-Дугина его нажим в эти дни был меньшим.
За Ново-Дугином мы наконец догнали наши войска. Но и здесь мало кто знал о противнике, все молча, угрюмо шли на восток, в сторону Гжатска, за которым были Можайск и Москва. Иногда чьей-то волей собирался из этой колонны хороший боевой кулак с оружием и даже пушками, люди разворачивались и шли, но уже на запад и где-то там принимали бой. В междуречье Касни и Сежи я догнал свой участок и батальоны — они стояли на привале.
Поднял личный состав и определил место следующей стоянки уже в районе Можайска. Из-за зверствующей авиации противника Гжатск приказал обойти стороной. Сам поехал искать управление, которое, по ориентировке, данной Аксючицем, должно было находиться где-то здесь. И действительно, очень скоро увидел на съезде на боковую дорожку указатель с номером нашего управления. Но радость была преждевременной: я в самом деле нашел управление точно с нашим номером, но выяснилось, что в составе одного фронта действовало два одинаковых и по названиям и по номерам управления. В обстановке 1941 года это, может быть, и не вызвало бы большого недоумения, но удивляло другое: оба управления состояли на всех видах довольствия — продукты, боеприпасы, оружие, обмундирование. Попросил начальника этого управления-побратима поделиться, чем может, но оказалось, что оно, как стоящее от фронта значительно дальше, чем мы, обеспечено еще хуже.
Проплутав в поисках своего управления еще с час и не найдя его, вернулся к отряду. Навстречу, к фронту, шла танковая часть — видимо, из резерва. Пробившись к командиру части, узнал, что нашим войскам очень тяжело в районе Вязьмы, туда они и следуют. Сообщил ему о возможных отрядах, спросил, чем мы можем помочь танкистам. Но он, узнав, что наши саперы почти безоружны, отмахнулся, пояснив, что с ним следует приданный ему от фронта саперный взвод. Он с радостью принял сто килограммов взрывчатки, которую мы везли от самой Шайтровщины. На вопрос, где найти штаб фронта, командир танковой части ответил, что в Касне штаб фронта разбомбили и сейчас он практически на колесах, искать его следует вдоль этой дороги.
Зачастили дожди, холодные, октябрьские. Идем по старой дороге через Уваровку и Бородино. Бредут мелкие части, отходящие по приказу или без него, просто расстреляв все до последнего патрона; бредут раненые, старики, дети. Месят дорожную грязь санитарные повозки и машины с тяжелоранеными, одинокие артиллерийские упряжки без единого снаряда. Бредут и одиночные бойцы без ранений. У каждого из них свой страшный рассказ; по глазам, говорят правду, а кто, может, и привирает, испугался, а теперь, когда смерть позади, ведет его стыд перед людьми да и перед своей совестью, и все спрашивает: где сборный пункт или заградотряд, чтобы, став вновь воином, идти на запад, туда, к бою, где обстрелянному два-три раза уже не страшно или уже не так страшно, как первый раз. Попробуй разберись, кто здесь откуда и почему. Разберись, когда все движется, движется молча, угрюмо, негодующе, под почти непрерывным дождем, днем и ночью, голодное и мокрое, идет и падает лицом в грязь, в раскисшую землю при бомбежке через каждые час-полтора. А поднявшись, вновь идет. Вот и опять, невзирая на дождь, почти касаясь крыльями верхушек деревьев, под самыми тучами идут гуськом немецкие бомбардировщики, идут нагло, не спеша, поливая дорогу из пулеметов. И пет пи одного нашего самолета. Почему же так? Спроси вот того раненого, что обессилел и присел на мокрый глиняный откос придорожной канавы; спроси вон тех беженцев, что столпились у дороги вокруг девочки лет десяти, у которой только что на глазах у всех пулеметной очередью с немецкого стервятника отрезало ногу; спроси вот того усача, который всех командиров встречающихся воинских частей просит взять его на фронт. Спроси у любого из них, что хочешь, может, кто-то тебе и ответит, только не вздумай спрашивать, почему они здесь. Слишком велико горе, непонятно происходящее. А лучше вообще не спрашивай ни о чем: не до тебя. Спроси самого себя: а почему, по какому праву ты здесь? Если сумеешь ответить, спроси, но ведь не сможешь, ну, так и людям нечего бередить душу…
Несколько не доходя до Можайска, завернул от Бородина отряд на север и поставил в районе Аксанова и Милятина. Люди вымотались, нужен отдых, хотя бы несколько часов короткого мертвецкого сна да котелок горячей пищи. Надо было найти управление, штаб фронта или какого-то большого войскового начальника. Но отдых батальонов, на счастье бойцов, оказался намного больше, чем несколько часов: сутки мотался по дорогам, лесам и городишкам Подмосковья и только числа 10 октября уже в начале дачной зоны где-то в лесу, в стороне от Минского шоссе, случайно наткнулся на только что вставшую биваком оперативную подвижную группу штаба фронта. Всюду расставляли и маскировали машины, связисты тянули провода, отрывали щели на случай бомбежки.
Пройдя небольшой густой подлесок, наткнулся на сидевшего на пне в шинели внакидку невысокого коренастого генерала армии и оторопел: это был командующий фронтом Г. К. Жуков.
Командующий оторвался от карты и пристально посмотрел на меня. От неожиданности я остановился как вкопанный и, вытянувшись по струнке, обалдело молчал. Чуть улыбнувшись, Георгий Константинович спросил: