Неделей позже двое мужчин шагали в ночном мраке по большому тракту в сторону Оверкомба: один из них нес вещевой мешок.

– А теперь, – сказал тот, что повыше ростом и чья прямая линия плеч заставляла предполагать на них эполеты, – ты должен сделать все, что от тебя зависит, Боб. Я сделал, что мог, но ты, признаться, сам здорово напортачил.

– Да разве я бы поступал так, если б понимал! – с неподдельным раскаянием сказал другой. – Но видишь ли, Джон, я никак не думал, что мне может грозить такая опасность: ведь я знал, что ты взял на себя заботы о ней и печешься о моих интересах. Я не очень спешил сюда – это верно, но рассуждал так: вот получу офицерский чин, который мне обещан, и, само собой разумеется, отпуск, и тогда поеду и повидаю всех. Черт побери, не будь твоего письма, я бы и сейчас не приехал!

– Ты даже не представляешь себе, чем рискуешь, – сказал брат. – Во всяком случае, постарайся наверстать потерянное.

– Ладно. И, пожалуйста, Джон, делай что хочешь, только смотри, ни слова о той особе, о другой! Чтоб ей пропасть! Болван я был, сам понимаю. Но так или иначе, это уже все позади, и я вполне образумился. Надеюсь, до Энн не долетало никаких слухов об этой злосчастной истории?

– Она знает все, как есть, – сурово возразил Джон.

– Знает? Черт побери, так я пропал! – сказал Боб, внезапно останавливаясь посреди дороги, словно вознамерившись стоять тут до утра.

– Вот почему я говорил, что тебе теперь нелегко будет одержать победу, – все так же спокойно добавил Джон.

– Я не достоин этой девушки! – бурно вскричал Боб и, ударив себя кулаком в грудь, двинулся дальше.

– Я и сам так думал, – холодно и даже с горечью заметил Джон. – Но все будет зависеть от того, как ты поведешь себя в будущем.

– Джон! – сказал Боб, взяв брата за руку. – Я теперь стану другим человеком. Торжественно клянусь тебе этим вековечным каменным столбом, который торчит там у дороги, что ни на одну женщину не погляжу больше с мыслями о женитьбе, пока мое сокровище не отдаст мне руку! Нет, никогда, явись мне хоть сирена морская! Большая удача, что я теперь не простой матрос! Это может повысить мои шансы в ее глазах – как ты считаешь?

– Это может повысить твои шансы в глазах ее матери, но не думаю, чтобы это играло большую роль для Энн. Но как бы то ни было, это очень хорошо, и я надеюсь, что со временем ты станешь командиром большого судна.

Боб покачал головой.

– Конечно, морских офицеров не так-то много, но боюсь, что моя звезда не вознесет меня столь высоко.

– Писала тебе Энн когда-нибудь, что она упоминала твое имя в разговоре с королем?

Моряк снова застыл на месте, совершенно ошеломленный:

– Нет, никогда! Как, черт побери, могло это произойти?

Джон подробно описал брату встречу Энн с королем, и они пошли дальше, строя различные предположения.

Когда братья переступили порог дома, возвратившийся из плавания моряк был встречен бурными изъявлениями радости со стороны отца и Дэвида, миссис Лавде приветствовала его радушно, но сдержанно, и только Энн не встретила вообще: сия благоразумная девица предусмотрительно удалилась к себе в комнату загодя. Боб не отважился особенно расспрашивать о ней и лишь смущенно осведомился о ее здоровье.

– Эй, что это у тебя с физиономией, сынок? – спросил мельник, уставившись на сына. – Дэвид, тащи-ка сюда свечу!

Свеча была поднесена к щеке Боба и осветила зигзагообразный шрам, напоминающий доисторический отпечаток клешни омара.

– О, это!.. Да все та же паршивая французская граната, которая угодила в меня с «Редутабля», – я же тебе об этом писал.

– Ни слова!

– Как, разве я не писал? Ах да… Я собирался, но потом позабыл.

– И на лбу у тебя какая-то вмятина. А это откуда, сынок? – спросил мельник, щупая пальцем вмятину.

– А это – в Индии. Да, довольно жаркая была сеча. Абордажной саблей меня полоснули. Я хотел написать тебе и про это, да письмо получилось бы такое длинное, что я все откладывал и откладывал, а потом подумал – стоит ли?

Вскоре Джон поднялся и стал прощаться.

– У нас с ней все кончено, как видишь, – сказал Боб, выйдя за дверь проводить брата. – Она не захотела даже поздороваться со мной.

– Потерпи немного, – успокоил его трубач.

В ночь приезда Боба, когда весь дом был в волнении, Энн сгоряча показалось совсем нетрудным остаться верной своему решению избегать встречи с Бобом Лавде. Но утром решения часто теряют свою силу, быть непреклонной становится труднее, и стремление к снисходительности и прощению овладевает нежной душой. Энн решила никогда не садиться больше за один стол с Бобом, однако, когда все остальные домочадцы были в сборе и обильный завтрак, всегда подававшийся утром на стол в доме мельника, в значительной мере уже подвергся уничтожению, появилась Энн. Она вошла неслышно, словно привидение, опустив глаза; лицо ее было бледно. И пока она в ярких лучах солнца, падавших из окна, прошла от двери к столу и молча опустилась на стул на другом конце стола, Боб не сводил с нее глаз.

Все произошло совсем не так, как она себе рисовала. Она не сделала ничего дурного и тем не менее испытывала крайнее смущение и замешательство, а Боб, который поступил очень дурно, чувствовал себя, по-видимому, вполне непринужденно.

– Разве ты не хочешь поздороваться с Бобом, доченька? – помолчав, спросил мельник.

Так встречать Боба после долгой разлуки! Мельнику казалось, что это негоже.

– Если он желает… – отвечала Энн, обернувшись к мельнику, но так, чтобы даже краешком глаза не посмотреть в сторону того, о ком шла речь.

– Ты знаешь, моя дорогая, он ведь произведен в лейтенанты, – сказала миссис Лавде, встав на сторону мужа, – и был очень тяжело ранен.

– Вот как? – произнесла Энн, едва приметно поворачиваясь к изменщику, отчего Боб решил, что пришла пора и ему вставить словечко.

– Я очень рад видеть вас, – сказал он с покаянным видом. – Как поживаете?

– Благодарю вас, хорошо.

Боб протянул руку. Энн позволила ему коснуться своей, но, как жестокий скряга, лишь самых кончиков пальцев. В этот миг она подняла на него глаза, их взгляды встретились, но она тотчас отвела свой.

Из-за размолвки между молодой парой завтрак протекал уныло. Боб был настолько угнетен неприступным видом Энн, что рассказывал свои истории без должного блеска, отчего они теряли почти всякий смысл; когда же трапеза была окончена и все разошлись по своим делам, можно было подумать, что в доме поселились близнецы Дромио, ибо благодаря ухищрениям Энн их с Бобом никогда невозможно было обнаружить одновременно в одном и том же месте.

Подобного рода сцены повторялись изо дня в день. Наконец, после того как Боб в течение нескольких дней неотступно ходил за Энн по пятам, стоял, прислонившись к дверной притолоке, и, скорбно наморщив лоб, бросал на нее косые взгляды через всю комнату, поднимал, не получая благодарности, откатившийся клубок шерсти, раскладывал на столике Энн то пули с «Редутабля» и щепку, отбитую от «Виктории», то обрывок флага и другие замечательные реликвии – все аккуратно снабженные ярлычками – и видел, что они привлекают к себе так же мало внимания, как если бы это были камушки из ближайшего ручья, у него созрел новый план.

Стараясь избежать встречи с Бобом, Энн нередко сидела у себя наверху возле окна, выходящего в сад, и лейтенант Лавде надел однажды свой новый мундир. Он выписал его себе по почте несколько дней назад, чтобы пустить пыль в глаза приятелям, но ни разу еще в нем не появлялся и даже не заикался никому о его существовании. Итак, облачившись в новый мундир, он вышел в залитый солнцем сад и, подобно адмиралу Нельсону или капитану Гарди, которых ему доводилось наблюдать, когда они неспешной походкой расхаживали по шканцам, принялся прогуливаться взад и вперед по саду, стараясь при этом как можно чаще поворачиваться к окну Энн правым, украшенным эполетом плечом.

Не заметить его было невозможно, однако Энн не подала и виду. Через полчаса Боб вошел в дом, снял с себя свое одеяние и предался мучительным размышлениям, облегчая их первосортным табаком.

Всю эту программу он повторил на следующий день после полудня, а затем и на следующий, не обмолвившись об этом ни словом никому в доме.

Меж тем впечатление, произведенное его действиями в комнате наверху, также было достойно внимания. В первый день Энн, взглянув в окно и увидев морского офицера в полной парадной форме, прогуливающегося по садовой дорожке, была, естественно, изумлена. Разглядев, однако, что это Боб, она тотчас отошла от окна, считая, что это зрелище не для ее глаз, после чего из простого любопытства глянула в щелку меж занавесок. Конечно, Боб являл собой довольно живописное зрелище (Энн не могла этого не признать): его фигура так четко вырисовывалась на фоне аккуратно подстриженной, пронизанной солнцем живой изгороди, по которой прихотливо карабкалась вверх пышно разросшаяся настурция, что если бы он хоть в малейшей мере интересовал ее – а это было совершенно исключено, – она могла бы залюбоваться им как объектом, достойным внимания художника, еще в большей мере, чем в тот достопамятный день, когда в своем новом ослепительном костюме он сопровождал ее в театр. Энн позвала мать, и миссис Лавде не замедлила появиться.

– Да так, ничего особенного, – отвечала Энн равнодушным тоном на ее вопрос. – Просто Боб получил свою новую форму.

Миссис Лавде выглянула в окно и в восхищении всплеснула руками.

– Подумать только! И ни слова нам не сказал! Какой прелестный эполет! Надо позвать отца.

– Нет, прошу тебя, не нужно. Поскольку сам он ни в какой мере меня не интересует, я не хочу, чтобы в мою комнату приходили любоваться им.

– Но ведь ты же позвала меня, – сказала маменька.

– Только потому, что вы, по-моему, любите красивые мундиры. Меня же эти вещи совершенно не волнуют.

Однако, несмотря на это утверждение, на следующий день она снова взглянула в окно, когда в саду под ногой Боба скрипнул гравий, после чего внешность Боба была подвергнута столь скрупулезному изучению во всех возможных ракурсах и аспектах освещения, как если бы военные мундиры приобрели в ее глазах некоторый интерес. Нельзя было не признать, что Боб от макушки до пят являл собой блестящий образец элегантного лихого моряка, но чего стоит щеголеватая внешность, офицерский чин и живописные шрамы, если сердце человека не обладает постоянством? Тем не менее три дня подряд Энн продолжала поглядывать в щелку между занавесками. На четвертый день она уже в щелку не смотрела. В этот день окно было широко распахнуто, и она открыто стояла перед ним. Боб понял, что рыбка клюнула наконец на приманку. Стоя вполоборота, правым плечом к окну, он поднес руку к шляпе и с улыбкой приветствовал ее:

– Добрый день, мисс Гарленд.

– Добрый день, – серьезно и торжественно, словно на похоронах, ответила Энн.

Так состоялось возобновление знакомства, после чего за ужином произошел обмен односложными замечаниями, каждое из которых миссис Лавде сопровождала удовлетворенным кивком. Однако Энн приложила немало усилий к тому, чтобы Боб не мог встретиться с ней наедине, для чего ей пришлось пустить в ход всю свою изобретательность. Старая мельничная постройка имела столько укромных уголков и закоулков, что Энн никогда не могла быть уверена, не вырастет ли перед ней где-нибудь из-за угла фигура Боба, тем более что в своих легких башмаках с тонкими подметками он двигался почти бесшумно.

Как-то погожим днем Энн вместе с Молли отправилась собирать бузину для домашней наливки, предназначавшейся для миссис Лавде, для самой Энн и всех прочих, кто не выдерживал более забористых напитков, запасы которых пополнялись мельником. Проделав довольно большой путь, они спустились с холма в густо заросшую травой лощину, где на невысоких пригорках стояли кусты бузины, обратив к солнцу тяжелые черные гроздья. Для девушек, любительниц собирать ягоды, сбор бузины особенно приятен, так как и листва, и ветки, и кора этого растения мягки и приятны на ощупь, что облегчает задачу даже для самых неловких. Энн и Молли скоро набрали полную корзинку, и Энн велела служанке отнести ягоды домой, а сама осталась в кустах продолжать сбор, бросая на траву гроздь за гроздью. Сгибая и притягивая к себе ветки, Энн так увлеклась своим занятием, а шорох листвы так заглушал все звуки, что была очень удивлена, когда, обернувшись, заметила какое-то шевеление в ветках соседнего куста.

Сначала ей показалось, что это происходит оттого, что ветки кустов переплелись между собой, но в эту минуту из зелени листвы совсем близко от нее выглянуло лицо Боба Лавде.

– Подумать только! – негодующе вырвалось у Энн, но она тут же умолкла и продолжила как ни в чем не бывало собирать ягоды. Следуя ее примеру, Боб тоже погрузился в сбор ягод.

– Я собираю бузину для вашей матушки, – после некоторого молчания смиренно оповестил ее лейтенант.

– Вот как…

– И мне попался куст как раз рядом с вашим.

– Да, я вижу, только не понимаю, как это могло случиться.

Энн теперь собирала ягоды с западной стороны своего куста, а Боб – с восточной своего. Наклоняя к себе ветки, он раскачивался вместе с ними то в сторону Энн, то от нее, то снова к ней.

– Прошу прощенья, – сказал он, когда, качнувшись в очередной раз, едва не столкнулся с ней.

– Зачем вы это делаете?

– Ветер раскачивает куст, а куст раскачивает меня.

Свое отношение к подобному утверждению, в то время как в воздухе не ощущалось даже самого легкого дуновения, Энн выразила молча одним красноречивым взглядом, а Боб продолжал:

– Боюсь, вы перепачкаете ваши хорошенькие пальчики этими ягодами.

– Я в перчатках.

– Ну понятно, как это я не сообразил! Разрешите помочь вам?

– Ни в коем случае.

– Значит, вы обижены?

– Вовсе нет.

– Тогда пожмем друг другу руки?

После некоторого колебания Энн нерешительно протянула руку, и Боб тотчас ее схватил.

– Ну, довольно, – возмутилась девушка, поняв, что он не намерен отпустить ее руку.

Но он продолжал ее держать, и она сделала попытку вырвать руку, отчего Боб вместе с кустом качнулся к ней, а она – к нему.

– Я боюсь отпустить вашу руку, – сказал моряк, – потому что тогда вашу рею отнесет назад, а вас может бросить на шканцы.

– А я требую, чтобы вы отпустили!

Он подчинился, и она отлетела назад, но отлично устояла на ногах.

– Это напоминает мне те дни, когда, вися на рее немногим толще этого сучка, где-нибудь над Атлантическим океаном, я думал о вас. Я видел вас в своих мечтах так же отчетливо, как вижу сейчас.

– Меня? А может быть, какую-то другую особу? – высокомерно возразила Энн.

– Нет! – воскликнул Боб, для пущей убедительности сотрясая свой куст. – Поверьте мне, я не думал ни о ком – только о вас, все время только о вас, – и когда мы пересекали канал, и когда мы были возле Кадиса, и во всех битвах, и под обстрелом. Ваш образ являлся мне в дыму сражений, и я думал: «Если меня поглотит морская пучина, вспомнит ли Энн обо мне?»

– Когда сошли на берег после битвы при Трафальгаре, вы думали иначе.

– Да, видите ли, какое дело, – философски заметил лейтенант, – бывает такая странность на свете. Вы, верно, не поверите, но когда мужчина находится в разлуке с женщиной, которая ему милее всех в целом порту… я хотел сказать – в целом свете, у него может возникнуть что-то вроде временной привязанности к другой женщине, причем это ничуть не мешает прежнему чувству, и оно течет себе и течет где-то в глубине, совсем как прежде.

– Я не могу этому поверить и никогда не поверю, – сказала Энн твердо.

Появилась Молли с пустой корзинкой, которая была тут же наполнена ягодами, уже сорванными и грудами лежавшими на траве, после чего Энн вместе с Молли отправилась домой, холодно попрощавшись с лейтенантом.

В тот же вечер, когда Боб куда-то отлучился, мельник предложил подняться на чердак, поглядеть из окна на иллюминацию и фейерверк в городе и порту в честь короля, который, как повелось, и в этом году прибыл на курорт. Втроем они поднялись по лестнице на пустой чердак, расселись на стульях у слухового окна и погасили свет: Энн с матерью поместились впереди, а мельник с трубкой позади и несколько поодаль. Пиротехнические забавы в порту еще не начались, и миссис Лавде вполголоса переговаривалась с мельником, получая от него довольно односложные ответы. Вдруг Энн показалось, что на чердаке появился еще кто-то, и в ту же секунду она почувствовала, что это Боб тихонько приближается к ней в темноте, однако, видя, что остальные ничего не замечают, она не произнесла ни слова.

Внезапно все темное пространство небосвода на южной стороне вспыхнуло, освещенное огнями ракет, пущенных одновременно со всех стоявших на рейде кораблей. И в этот миг чья-то теплая ладонь легла украдкой в темноте на руку Энн и нежно ее сжала.

– Ой! – воскликнула девушка, вскакивая со стула.

– Какая ты нервная, дитя мое, – укоризненно произнесла миссис Лавде. – Ну можно ли пугаться фейерверка, да еще на таком расстоянии…

– Я никогда прежде не видала ракет, – пробормотала Энн, с трудом приходя в себя от испуга и удивления.

Миссис Лавде заговорила снова:

– Хотела бы я знать, куда девался Боб.

Энн ничего не ответила, поскольку силилась освободить свою руку и была целиком поглощена этим занятием, а что думал по этому поводу мельник, осталось невыясненным: он не пожелал поделиться своими мыслями – быть может, потому, что разговоры мешали ему получать удовольствие от трубки.

Новая партия ракет взлетела в воздух.

– Нет, это неслыханно! – сквозь зубы пробормотала Энн, подпрыгнув на стуле: вместе со взлетом ракет вторая рука обвилась вокруг ее талии.

– Бедное дитя, если это так тебя волнует, отойди от окна подальше, – заметила миссис Лавде.

– Да, конечно, – пробормотала послушная дочь.

Прошло еще несколько минут, и покой Энн ничем более не нарушался. Затем из мрака донеслось негромкое, осторожное покашливание.

– Как, Боб? И давно вы здесь? – осведомилась миссис Лавде.

– Нет, недавно, – хладнокровно ответил лейтенант. – Я услышал, что вы все забрались сюда, и вошел тихонько, чтобы вам не мешать.

– Почему вы не носите сапоги с каблуками, как всякий добрый христианин, а подкрадываетесь в темноте, словно кошка?

– Переобуваясь в домашние туфли, я не рискую наследить вам на полу.

– Это верно.

Тем временем Энн мягко, но настойчиво старалась оторвать руку Боба от своей талии; главное затруднение состояло в том, что едва ей удавалось освободить талию, как в плен попадала рука, а как только освобождала руку, в плен попадала талия. Почувствовав, что борьба бесполезна, так как ее противник невидим, да и ей самой будет неприятно, если другие сделаются свидетелями этого поединка, она поднялась и, заявив, что не желает больше смотреть, стала ощупью спускаться с лестницы. Боб почти тотчас последовал за ней, оставив мельника наедине со своей супругой.

– Дорогая Энн… – начал Боб, сбежав вниз и обнаружив Энн в гостиной при свечах, но она ловко проскользнула мимо него и скрылась за другой дверью.

Схватив свечу, он последовал за ней в соседнюю маленькую комнату.

– Дорогая Энн, позвольте мне вам сказать… – повторил он, как только свет свечи вырвал из мрака ее фигуру.

Однако он не успел больше ничего прибавить, так как она прошла мимо него и скрылась в пекарне. Он упрямо направился туда же. Оглядевшись по сторонам, он увидел ее в глубине комнаты, из которой уже не было второго выхода.

– Дорогая Энн, – еще раз начал он, ставя на стол свечу, – вы должны постараться простить меня, право же, вы должны. Я люблю вас больше всех на свете. Ну пожалуйста, постарайтесь меня простить! – и, глядя на нее с мольбой, он взял ее за руку.

Грудь Энн бурно вздымалась и опускалась, словно море в часы прилива, но взор был по-прежнему потуплен долу, и когда Боб, осмелев, отважился легонько притянуть ее к себе, она вдруг неудержимо разрыдалась и воскликнула:

– Я не люблю вас, Боб, не люблю! Я любила вас прежде, а теперь не люблю… Не могу больше вас любить, не могу, вы были слишком жестоки ко мне! – и она порывисто отвернулась от него, продолжая всхлипывать.

– Да, да, я поступил ужасно плохо, я знаю, – повинился Боб, искренне удрученный ее горем. – Но если бы… если бы только вы могли простить меня… Клянусь, я бы никогда не огорчил вас больше. Вы прощаете меня, Энн?

Но она только рыдала и отрицательно трясла головой.

– Давайте помиримся, забудем это. Ну прошу вас, любимая, скажите, что мы помирились.

Она выдернула у него свою руку и, не отнимая платка от глаз, сказала:

– Нет!

– Ах так! Ну, хорошо! – с внезапной решимостью заявил Боб. – Теперь моя участь мне ясна! И если до вас когда-нибудь донесется весть, что со мной что-то случилось, помните, жестокая и бездушная девушка, что все это дело ваших рук. – И с этими словами он в несколько шагов пересек комнату, вышел в коридор и оттуда – во двор, с треском захлопнув за собою дверь.

Энн отняла платок от глаз и, чуть приоткрыв рот, уставилась мокрыми от слез, широко раскрытыми глазами на дверь, за которой он исчез. Несколько секунд она стояла так, не дыша, затем повернулась, упала головой на стол и разрыдалась еще горше. Она рыдала, захлебываясь слезами. Горе ее казалось безутешным: все, что таилось на дне души, все, что она подавляла в себе со дня приезда Боба, вырвалось наружу, сломав преграды.

Но все имеет конец, и, оставшись одна в большом пустом старом доме, она стала понемногу успокаиваться, и наконец рыдания ее утихли. Тогда, взяв свечу, она поднялась к себе в спальню, умылась и посмотрела в зеркало, желая удостовериться, в какое страшилище себя превратила, но зрелище, против ожидания, оказалось не столь ужасным, и она снова спустилась вниз.

В нижних комнатах по-прежнему никого не было, и Энн присела на стул, раздумывая над словами Боба, стараясь проникнуть в их смысл. Она боялась даже помыслить о том, что, быть может, он решил снова уйти в море, даже не повидавшись с ней, и, напуганная тем, что натворила, объятая тревогой, стала ждать его возвращения.