– Я готова, – сказала Энн, как только Джон появился, но ее слова, казалось, смутили трубача, он замялся и проговорил как-то неуверенно:

– А может… может быть, лучше подождать, пока немного спадет жара?

Энн возразила с едва заметной ноткой удивления в голосе:

– Но ведь погода может испортиться. Или вы вообще хотите отказаться от прогулки?

– О нет! Просто мне так подумалось. Давайте пойдем не откладывая.

И они спустились в долину. Джон шел справа от Энн, стараясь держаться на расстоянии не меньше ярда. Так они миновали два луга и вышли на третий, где резвились какие-то мальчишки.

– Гляньте, почему это он не гуляет с ней в обнимку, как настоящий мужчина? – крикнул один из мальчишек, самый рослый и самый нахальный с виду.

– Почему это он не гуляет с ней в обнимку, как настоящий мужчина? – завопили хором остальные сорванцы.

Драгун повернулся к мальчишкам, те бросились врассыпную, но ему все же удалось стегнуть двух-трех хлыстом. Стараясь восстановить дыхание, он вернулся к Энн сказал и краснея вместо нее.

– Мне очень совестно, что они посмели так оскорбить вас.

– Эти бедняги вовсе не хотели меня обидеть, – возразила она.

Несчастный Джон онемел, не веря своим ушам. Скрытый в этих словах нежный намек, который всего день назад сделал бы его пламенно красноречивым, сейчас лишь разбередил его рану.

Они подошли к речке. У брода на дно были уложены большие камни, и Джон перешел первым, ни разу не обернувшись назад, к Энн, которая, чуть приподняв юбку, шла за ним следом. Когда они уже выбрались на другой берег, к речушке спустилась деревенская девушка с пастухом, Энн увидела, как парень взял девушку за обе руки и, пятясь, помог перейти брод по камням. Она шла за ним, и оба весело смеялись.

– Почему вы остановились, мисс Гарленд? – спросил Джон.

– Да вот загляделась на эту парочку – они кажутся такими счастливыми, – задумчиво проговорила Энн и пошла за ним следом, не подозревая, что приняла за гудение шмеля тяжкий вздох, который не сумел подавить Джон.

Добравшись до холма, они увидели, что там работа идет вовсю: сорок землекопов взрыхляли темную почву, стараясь добраться до мелового пласта. Теперь, когда подошли совсем близко, Джон и Энн уже не могли охватить взглядом всю белую фигуру всадника, которая начинала обозначаться в результате этих усилий. И, прогулявшись от конской головы до копыт и обратно – до левой руки короля, державшей повод, и затем мимо его переносицы до широкополой шляпы, – Энн заявила, что видела достаточно, и свернула с мелового горельефа на зеленую травку. Все это время трубач в меланхолической позе стоял возле колесика правой шпоры его величества.

– У меня на башмаки налип мел, – сказала Энн, когда они стали спускаться с холма, и, приподняв подол платья, посмотрела на свои ножки. – Как бы мне от него избавиться?

– Вытрите их вон там о траву, – сказал Джон, указывая туда, где трава разрослась особенно буйно, – мел отвалится. – И с этими словами он твердым шагом зашагал дальше.

Энн вытирала свои маленькие башмачки о траву и с одного бока, и с другого, и носок, и пятку, но упрямый мел не желал отставать. Запыхавшись от этих усилий, она, в конце концов, отказалась от бесплодных попыток и догнала Джона.

– Надеюсь, теперь все в порядке? – спросил он, оглядываясь на нее через плечо.

– Вовсе нет! – сказала Энн. – Очень неудобно стоять на одной ноге и вытирать другую, если не на что опереться. Я боялась упасть поэтому оставила как есть.

«Великий боже, какой представляется случай!» – подумал бедный малый, понимая, что она ждет, чтобы он предложил ей свою помощь, однако уста его так и не разомкнулись, и Энн, надув губки, пошла дальше.

– У вас такой вид, словно вы ужасно куда-то спешите. Куда вы так торопитесь? Вы столько говорили мне приятных вещей о том… о том, как я вам дорога и всякое такое, а теперь мчитесь куда-то, словно за вами гонятся!

Выдержать это было уже выше его сил.

– Клянусь жизнью, моя лю… – начал было Джон, но едва лишь в волнении прижал руку к груди, собираясь клятвенно заверить Энн в своих чувствах, как письмо Боба предостерегающе зашелестело в нагрудном кармане, и этот звук мгновенно сковал его уста. Вздохнув, он снова погрузился в унылую немоту.

Когда наконец они добрались до дома и усталая Энн упала на скамейку возле крыльца, то прежде всего попыталась скинуть башмаки. Оказалось, что это не так просто, но Джон не двинулся с места, продолжая постукивать хлыстом по листьям плюща, оплетавшим стену.

– Мама! Дэвид! Молли!.. Кто-нибудь, подите сюда, помогите мне снять эти грязные башмаки! – закричала Энн. – Неужели никто не может мне помочь!

– Простите, – уныло пробормотал Джон, с неописуемой медлительностью приближаясь к ней.

– О, без вас-то уж я точно обойдусь. Пусть лучше мне поможет Дэвид, – отрезала Энн, увидав появившегося из дома старика, который тут же, в мгновение ока, освободил ее от несносных башмаков.

Столь внезапный переход от обожания к полнейшему безразличию весьма удивил Энн. Поднявшись к себе, она подбежала к зеркалу и с испугом вгляделась в свое хорошенькое личико: уж не произошла ли с ним какая-то ужасная перемена, лишившая его навсегда былой привлекательности. Однако единственная перемена, которую ей удалось обнаружить, заключалась в том, что лицо ее после прогулки стало еще свежее.

– Подумать только! – сказала Энн своему отражению. Впервые за все их знакомство она всю неделю оказывала Джону поощрение, а он дал ей почувствовать, что ее старания тщетны. – Ах, верно, он просто не понял! – безмятежно успокоила себя Энн.

Когда Джон появился на мельнице снова, то, к немалому изумлению Энн, принес с собой газеты, чего не делал уже давно, и она поспешила заявить:

– Газеты мне не нужны.

– Сегодня очень много места отведено нашему флоту; правда, напечатано мелким шрифтом.

– Меня эти сообщения больше не интересуют, – холодно и с достоинством сказала Энн.

Она сидела за столиком у окна, и когда Джон, невзирая на ее отказ, упрямо развернул газету и принялся читать вслух сообщение о королевском морском флоте, ей было неудобно встать и уйти. Он же стоически дочитал сообщение до конца, с особенной силой подчеркнув название корабля, на котором служил Боб.

– Нет, – сказала, наконец, Энн. – Я не желаю больше слушать! Дайте я почитаю вам.

Джон присел к столу, и Энн принялась читать сообщения с фронта, с подчеркнутым интересом задерживая свое внимание на различных мелочах.

– Вот что меня теперь интересует! – сказала она с жаром.

– Но ведь… ведь Боб служит во флоте и, вероятно, будет произведен в офицеры, а потом…

– Ах, ну что может сравниться с военными! – перебила его Энн. – У моряков нет выправки. Они ходят вразвалку, как утки. И ведут какие-то дурацкие морские сражения, которые и вообразить-то себе невозможно. В морских сражениях нет никакой стратегии, никакого военного искусства – совсем как два барана, которые выходят в поле и сшибаются лбами. А вот в сражениях на суше – там требуется искусство, и они так величественны, и солдаты так красивы, особенно кавалеристы. О, я никогда не забуду, какой бравый был у всех вас вид, когда вы пришли и раскинули свои палатки на взгорье! Ах нет, лучше кавалерии нет ничего на свете, а в кавалерии мне больше всего нравятся драгуны… А среди драгун лучше всех трубачи!

«Боже, если бы все это случилось несколькими днями раньше!» – с тоской подумал Джон и едва нашел в себе силы ответить ей:

– Я рад, что Боб попал, в конце концов, на военный корабль, – это куда больше подходит ему, чем служба в торговом флоте, ведь он такой храбрый, любое самое рискованное дело ему по плечу. Мне много рассказывали о его отваге и подвигах на борту «Виктории». Капитан Гарди особенно отметил…

– Все это меня нисколько не интересует, – нетерпеливо прервала его Энн. – Ну конечно, моряки тоже сражаются. А что еще им остается делать, раз они на корабле, с которого нельзя убежать! Лучше уж сражаться и быть убитым в бою, чем сидеть сложа руки и ждать, чтобы тебя прихлопнули.

– Когда на карту поставлена честь родины, Боб совершенно не думает о себе, это не в его характере! – горячо воскликнул Джон. – Если бы вы его знали, когда он был еще мальчишкой, то сами бы это сказали. Он всегда рисковал жизнью ради других. Однажды во время пожара он бросился в огонь, чтобы спасти ребенка, хотя и сам в то время был еще совсем мальчишкой и едва-едва уцелел. У нас до сих пор хранится дома его шляпа с прожженной макушкой. Хотите посмотреть? Я сейчас достану ее и принесу.

– Нет… Не хочу. Какое мне до всего этого дело? – но видя, что Джон уже упрямо шагнул к двери, Энн добавила: – Я понимаю: вы хотите уйти, потому что я вам докучаю. Вы хотите в одиночестве прочитать эту газету… Что ж, я немедленно удалюсь. Я не догадывалась, что мешаю вам! – И она поднялась со стула, намереваясь покинуть комнату.

– Нет-нет! Разве вы… вы можете мне помешать! Да я скорее… Ох, прошу прощения, мисс Гарленд, мне надо непременно поговорить с отцом, раз уж я здесь.

Едва ли нужно напоминать, что Энн отнюдь не принадлежала к категории развязных кокеток: на протяжении нашего повествования мы не раз подчеркивали, что среди окружавших ее простоватых людей она отличалась тонкостью обхождения и манер, – однако (то ли задетая за живое поведением Джона, то ли из своевольного упрямства и стремления настоять на своем, то ли из задорного желания помучить, пришедшего на смену унынию, то ли по какой другой причине) не пожелала его отпустить.

– Господин трубач! – позвала она.

– Да? – смущенно откликнулся он.

– Мне кажется, у меня развязался бант на шляпке, поглядите-ка. – И, став к нему вполоборота, она бросила на него чарующий взгляд.

Бант помещался как раз надо лбом, или, если быть совершенно точным, на том самом месте, где орган подражания переходит в орган благожелательности согласно френологической теории Галля. Джон, призванный, таким образом, к действию, бросил на указанный бант беглый косой взгляд, который скользнул по нему, словно плоский камешек по поверхности воды, и метнулся в сторону, дабы избежать устремленного к нему вопрошающего взора.

– Да, он развязался, – подтвердил Джон, делая шаг назад.

Энн подошла поближе.

– Будьте так добры, завяжите его, пожалуйста.

Отступать дальше было некуда, Джон взял себя в руки. Так как голова Энн едва доходила до четвертой пуговицы на его мундире, ей, естественно, пришлось вскинуть подбородок, чтобы ему было удобнее завязывать. Джон начал неуклюже возиться с лентами. При этом пальцы его, как ни старался он этого избежать, невольно касались локонов у нее не лбу, и она внимательно за ним наблюдала.

– Как дрожат ваши руки… Ах! Вы, верно, очень быстро шли, – заметила Энн.

– Да… о да…

– Ну как, кажется, уже почти готово? – спросила Энн, глядя вверх в просветы между его пальцами.

– Нет… Нет еще, – пробормотал он, покрываясь от волнения испариной и слыша, как стучит у него в груди, словно там молотят зерно.

– Тогда поторопитесь, пожалуйста.

– Да-да, конечно… Мисс Гарленд! Боб… Боб прекрасный человек…

– Не произносите при мне этого имени! – перебила его Энн.

Джон умолк, и с минуту ничего не было слышно, кроме шороха ленты; затем его пальцы снова запутались в локонах и коснулись ее лба.

– Боже милостивый! – прошептал драгун, внезапно поворачиваясь к стоявшему в углу буфету и закрывая лицо руками.

– Что с вами? – спросила Энн.

– Я не могу этого сделать!

– Чего именно?

– Не могу завязать ваш бант!

– Почему же?

– Потому что вы так… потому что я слишком неловок и никогда не умел завязывать банты.

– Вы и в самом деле очень неловки, – заметила Энн и вышла из комнаты.

На этот раз она почувствовала себя оскорбленной: разве поведение Джона не доказывало, что счастье Боба он ставит превыше всего? Он так настойчиво пытался склонить ее на сторону брата, в то время как она ясно дала понять, что стремится к другому. Не имела ли мисс Джонсон какого-либо отношения к столь странным изменениям?

Несколькими днями позже Энн представился случай подвергнуть Джона испытанию на сей предмет. Возвращаясь из деревни, она столкнулась с ним в дверях.

– Вы слышали новость? Матильда Джонсон выходит замуж за молодого Дерримена.

Энн стояла спиной к солнцу, Джон – лицом к ней, и она подвергла его лицо пытливейшему изучению. Никаких чувств не отразилось на этом лице; интерес, на секунду ожививший его черты, тотчас угас, сменившись полным безразличием.

– Ну что ж, если на то пошло, это не такая уж плохая партия для нее, – сказал он с равнодушием, совершенно неестественным для отвергнутого любовника.

Джон же чувствовал, что у него уже не хватает сил противиться соблазнам, которым он теперь подвергался. Но казармы были расположены в столь близком соседстве с его родным домом, что было бы странно, если бы он не навещал отца, тем более что в любую минуту их полк мог получить приказ об отправке на фронт, а это означало бы разлуку, и, быть может, на долгие годы. Однако, бывая в доме отца, Джон не мог не встречаться с Энн.

Времена года сменяли друг друга, зеленый цвет уступил место золотому, а золотой – серому, но в доме Лавде не произошло почти никаких перемен. В течение всего года о Бобе долетали случайные вести: он защищал честь страны то в Дании, то в Вест-Индии, то у Гибралтара, то у острова Мальта, а также в различных других частях земного шара, пока, наконец, не было получено коротенькое письмецо с известием, что Боб снова прибыл в Портсмут. Здесь он, по-видимому, намерен был продлить свое пребывание, так как дни шли, новых вестей не поступало, а бравый моряк ни разу не появился в Оверкомбе. Затем, совершенно неожиданно, Джону стало известно, что Боб, как и ожидалось, будет произведен в офицеры. Трубач тотчас направился в Оверкомб и вскоре после полудня появился в деревне. На мельнице никого не оказалось, и Джон побрел без определенной цели в сторону Кастербриджа, взобрался на холм и, подняв глаза, увидел Энн: с небольшой корзинкой в руке она брела по тропинке.

Джон вспыхнул от радости, когда его взору предстало это прелестное видение, но тут же почувствовал укор совести, и румянец восторга сбежал с его лица. Он оглянулся в поисках укрытия, но вокруг простирались пустынные поля, на которых фигура солдата являла собой довольно заметный предмет, так что избежать встречи с Энн было невозможно.

– Как мило, что вы меня разыскали, – с чарующей улыбкой приветствовала его девушка.

– Случайно вышло, – ответил он, рассмеявшись с деланым безразличием. – Я думал, вы дома.

Энн покраснела и промолчала. Дальше они пошли рядом. Посреди поля возвышались остатки каменной стены, напоминавшие фронтон дома и известные как фарингдонские руины, и когда они проходили мимо, Джон приостановился и вежливо осведомился у Энн, не утомила ли ее такая продолжительная прогулка. Девушка ничего не ответила, но тоже остановилась и присела на камень, свалившийся с разрушенной стены.

– Здесь когда-то стояла церковь, – необдуманно заметил Джон.

– Да, я часто старалась вообразить ее себе, – сказала Энн. – Вот тут, где я сижу, должно быть, находился алтарь.

– Верно. Этот сохранившийся кусок каменной кладки – восточная стена алтаря.

Энн с некоторых пор начала пристальней приглядываться к характеру трубача, и благородство этого характера, постепенно открываясь ей все больше и больше, глубоко ее поразило. Чувство нежной признательности вновь затеплилось в ее душе. Он становился в ее глазах героем, который, любя ее до безумия и будучи отвергнут, сознательно старался отойти в тень, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах, не встать брату поперек пути.

– Если здесь стоял алтарь, то сколько же мужчин и женщин соединились когда-то брачными узами вот на этом самом месте, – проговорила Энн, со спокойной решимостью намеренно затрагивая эту тему, и швырнула маленький камушек примерно на ярд к западу от стены.

Джон, подавив еще одну вспышку нежности и страсти, ответил:

– Здесь когда-то была деревня. Моему деду памятно то время, когда тут стояли дома. Но эсквайр повелел их снести, потому что жилища бедняков были для него как бельмо на глазу.

– Вы помните, Джон, о чем просили меня однажды? – сказала Энн, не желая отклоняться от темы и глядя ему прямо в глаза.

– Просил? В каком смысле?

– В смысле нашей будущей судьбы.

– Боюсь, что нет. Что-то не припомню.

– Джон Лавде!

Он на секунду повернулся к ней спиной, чтобы она не могла видеть его лица, и едва слышно пробормотал хриплым, сдавленным голосом:

– Ах да! Я вспомнил.

– И что же? Разве я сказала недостаточно?

– Этого было бы достаточно, но…

Она с укором взглянула на него и, улыбаясь, покачала головой.

– Прошлым летом вы просили моей руки, и притом не раз и не два. Я стала старше, поймите – уже не девочка, и мнение мое о некоторых людях – об одном человеке особенно – изменилось.

– О, Энн, Энн! – воскликнул Джон, схватив ее за руку.

Страсть и чувство долга раздирали его сердце на части, но он тут же выпустил ее руку, не успев поднести к губам, и она безжизненно повисла.

– В последнее время я пришел к заключению, – с неожиданным и ненатурально ледяным спокойствием произнес он, – что люди, посвятившие себя военной профессии, не должны жени… должны брать пример со святого Павла, хотел я сказать.

– Стыдитесь, Джон! Зачем изображать из себя святошу! – сердито сказала Энн. – Дело же совсем не в этом. Дело в Бобе.

– Да! – вскричал в отчаянии бедняга трубач. – Я получил от него письмо сегодня. – И он вытащил из-за пазухи листок бумаги. – Вот его письмо! Его произвели в офицеры – он теперь лейтенант – и назначили на сторожевой корабль, который курсирует вдоль нашего берега, так что половину времени Боб будет проводить дома… Со временем он может получить дворянство и стать достойным вас!

Он бросил письмо ей на колени и скрылся среди руин. Энн вскочила, отшвырнула письмо, даже не взглянув на него, и быстрым шагом направилась прочь. Джон не пытался ее догнать. Подобрав с земли письмо, он побрел за ней, держась на расстоянии ярдов ста.

Энн хоть и покинула его, так порывисто и гневно, он никогда еще не поднимался в ее глазах столь высоко, как в последующие минуты, когда первая вспышка негодования улеглась. Все стало ясно ей, и самопожертвование Джона, глубоко взволновав ее, произвело действие, совершенно обратное тому, к чему он стремился. Чем больше Джон молил ее за Боба, тем настойчивее своенравное великодушие ее натуры ходатайствовало перед ней за Джона. Теперь наступил кризис, и к чему он приведет, Энн и сама не могла предвидеть.

Трубач же, как только в его руках оказались перо и чернила, присел к столу и, ни секунды не размышляя, отправил Бобу следующее послание:

«Дорогой Роберт, пишу эти несколько строк, чтобы поставить тебя в известность: если ты любишь Энн Гарленд, приезжай немедля тотчас же, поспеши, или ты ее потеряешь! Другой стремится к ней, и она стремится к другому! Это твой последний шанс, не упусти его – так советует тебе твой верный, желающий добра брат Джон.

P. S. Рад, что ты произведен в офицеры, Извести меня, когда приедешь, встречу».