Минул декабрь, и новый год уже две недели, как вступил в свои права, а от Боба все не было вестей. Его путь, однако, можно было бы довольно точно проследить по газетам, которые Джон по-прежнему продолжал приносить на мельницу, но Энн их больше не читала. На второй неделе декабря «Виктория» держала путь в Ширнес, а девятого января в соборе Святого Павла состоялось отпевание лорда Нельсона.

Наконец пришло письмо – несколько скупых строк, адресованных всему семейству вкупе. О своей новой портсмутской привязанности Боб не обмолвился ни словом: рассказал лишь о том, что был в числе сорока восьми моряков, которые двумя шеренгами шли за гробом адмирала, и что капитан Гарди нес знамя с эмблемами. Скоро они прибудут в Чатем, где вся команда будет распущена, после чего он предполагает завернуть на несколько дней в Портсмут: навестить одного близкого друга, – а затем приедет домой.

Однако пришла весна, а Боб не появился, и Джон, наблюдая горькое одиночество Энн, все сильнее проникался желанием как-то ее утешить. Его прежнее чувство к Энн, которое он так свято хоронил от всех, глухо бунтовало в его душе, хотя наружно еще ничем себя не проявляло.

А старик мельник, обычно не встревавший в дела такого рода, начинал день ото дня все более многозначительно поглядывать на Энн и своего сына, и однажды решил поговорить с Джоном с глазу на глаз.

Речь его была немногословна, он без обиняков подошел к самой сути: Энн все грустит, слишком много думает о Бобе. А меж тем может пройти несколько лет, пока они его снова увидят. И, сказать по правде, ему всегда казалось, что было бы лучше, если бы она вышла замуж за Джона, а не за Боба. Почему бы теперь Джону не занять место Боба на мельнице? Может, он преуспеет там, где Бобу не удалось.

– Так что если ты, сынок, заставишь ее поменьше думать о нем и побольше о тебе, это для всех будет лучше.

У Джона сильно забилось сердце, однако он справился с охватившим его волнением и сказал твердо:

– Верность Бобу прежде всего!

– Он позабыл Энн – значит, об этом и говорить незачем.

– Но она не забыла его.

– Ну, смотри, смотри. Подумай хорошенько.

В результате этой беседы Джон взялся за перо и написал Бобу письмо, в котором просил брата дать решительный ответ: был ли его отказ от Энн в минуту их прощания на набережной лишь внезапным порывом, жертвой, приносимой на алтарь дружбы (так показалось это тогда Джону и, следовательно, воспользоваться этим было бы жестоко), или (так выглядит это теперь) поспешное, необдуманное намерение переросло в твердую решимость и Боб действует уже в своих личных интересах, нимало не заботясь о том, как это отразится на судьбе бедной Энн.

Джон с волнением ждал ответа, но его не было, и это молчание казалось еще более красноречивым, чем любое письмо с подтверждением того, что Боб полностью отказывается от своих притязаний на сердце Энн. Таким образом, отцовское воздействие, с одной стороны, безучастие брата – с другой, и чувство самого Джона, которому он наконец готов был дать волю, – все соединилось воедино, дабы заставить трубача еще раз предпринять попытку сблизиться с Энн, как в былые дни.

Но прошло целых пять месяцев, которые Энн провела в полном одиночестве, и уже снова зацвели кукушкины слезки, и колокольчики стали покачиваться всюду, куда ни глянь, прежде чем Джон объяснился с Энн. Она подвязывала в саду цветущие ветви высокого кустарника и знала, что Джон стоит позади, но не повернула головы. Она научилась держаться спокойно и с достоинством, и это помогало ей, когда она видела, что за ней наблюдают, хладнокровно и невозмутимо заниматься своим делом; ничто уже не напоминало в ней трепетного волнения молодой неопытной девушки прежних дней.

– Вы так никогда и не обернетесь ко мне? – с добродушной усмешкой спросил ее, наконец, трубач.

Она обернулась и молча посмотрела на него; в ее взгляде появилась настороженность – словно едва заметное смущение и замешательство Джона заронили в ее душу подозрение.

– Сегодня уже совсем летний день, не правда ли? – заметила Энн.

Джон согласился, что день действительно совсем как летний, и так серьезно, испытующе посмотрел ей в глаза, что у Энн уже больше не оставалось сомнений в том, о чем сейчас пойдет речь.

– В эти последние недели вы никогда не вспоминали о том, как было у нас с вами прежде? – спросил он.

– О, Джон, вы не должны приниматься за старое, – быстро проговорила Энн. – Я совсем, совсем другая теперь!

– Это дает мне еще больше оснований начать сначала, разве нет?

Энн, задумчиво глядя в глубь сада, едва заметно покачала головой.

– Я иначе смотрю на это.

– Но вы чувствуете себя теперь совершенно свободной, не так ли?

– Совершенно свободной! – повторила она подчеркнуто высокомерным тоном, а затем, опустив глаза, проговорила с расстановкой: – Да, я совершенно свободна. Но вы ведь не свободны?

– С чего вы взяли, что я не свободен?

– А мисс Джонсон?

– О… Эта женщина! Вы же знаете не хуже меня, что все это было притворством, и я ни единой секунды и не помышлял о ней.

– Я подозревала, что это просто игра с вашей стороны, но не была в этом уверена.

– Все это теперь не имеет никакого значения, Энн. Я хочу облегчить вашу жизнь, отвлечь вас от горестных мыслей, вознаградить, насколько это возможно, за недостойное поведение моего брата. Если вы не можете полюбить меня, будет достаточно вашего доброго отношения. Я прикидывал и так и этак, тысячу раз обдумывал все со всех сторон, не один месяц думал я об этом и, наконец, пришел к убеждению, что поступлю правильно, если поговорю с вами. Я уверен, что не обижаю этим Боба. По отношению к нему мы с вами совершенно свободны в своих поступках. Не будь я в этом уверен, ни единым словом бы не обмолвился. Отец хочет передать мне мельницу и будет счастлив, если вы подадите мне хоть маленькую надежду. Все в доме пошло бы по-иному, если бы я был хоть чуточку небезразличен вам.

– Вы очень великодушны и добры, Джон, – проговорила Энн, и крупная слеза скатилась по ее щеке на ленту шляпки.

– Нет, это неверно. Боюсь, что как раз напротив, – возразил Джон, глядя куда-то в сторону. – Ведь это будет прежде всего большое счастье для меня… Но вы не ответили на мой вопрос.

Она подняла на него глаза и с вымученной улыбкой сказала.

– Я не могу, Джон! Никак не могу. Обещайте исполнить то, о чем я вас попрошу.

– Что именно?

– Я хочу, чтобы вы сначала пообещали… Да, я знаю, что не имею права так поступать, – добавила она с кроткой мольбой, – и все же обещайте!

А Джону было уже все равно: он чувствовал, что для него все кончено, – поэтому он бесстрастно сказал:

– Обещаю.

– Вы не должны больше говорить со мной об этом – никогда-никогда, – постаралась сказать как можно мягче Энн.

– Хорошо, – пообещал Джон, – хорошо. Дорогая Энн, вы не считаете, что я поступил малодушно или нечестно, заговорив об этом снова?

Энн без улыбки посмотрела ему в глаза и тихо проговорила:

– Вы поступили совершенно естественно и нормально. И я тоже, мне кажется.

Джон спросил:

– Вы не станете теперь бояться меня и избегать? Я сдержу слово и больше не буду докучать вам.

– Спасибо, Джон, но вы не должны думать, что докучаете мне, – это совсем не так.

– Я был слепой дурак, это ясно: заставлял вас страдать и не понимал этого. Такова моя участь, должно быть. Чем сильнее любишь женщину, тем больше делаешь ошибок и приносишь ей страданий, чем тот, кто любит меньше.

Энн сложила руки на коленях и ответила негромко, потупив взор:

– Никто на свете не любит меня так, как вы, Джон, и нет на свете человека, который был бы более достоин любви, чем вы, и все же я не могу любить вас по-настоящему. – И, подняв к нему глаза, она добавила: – Но я такого высокого мнения о вас, что постараюсь, насколько смогу, больше думать о вас.

– Ну что ж, это уже кое-что, – улыбнулся Джон. – Вы сказали, чтобы я не поминал больше вам об этом. Как долго будет длиться этот запрет?

– Вот это уже нечестно, – заметила Энн и ушла, оставив его одного.

Прошло около недели. И как-то ввечеру мельник вошел в комнату Энн: твердая, решительная поступь его словно говорила о том, что и дух его исполнен решимости.

– Очень я порадовался, голубка моя, – начал он с многозначительной улыбкой, – когда взглянул на прошлой неделе в окно и кое-кого там увидел. – И он кивнул в сторону сада.

Энн с искренним недоумением осведомилась, кого же это он увидел.

– Да тебя с Джоном в саду вдвоем, – сказал мельник и нежно погладил ее по плечу. – Уж как я буду рад, девочка моя, если ты полюбишь его вместо этого ветреника капитана Боба.

Энн покачала головой, не то чтобы резко отвергая его предположение, а скорее проявляя безучастие к затронутому вопросу.

– Разве это невозможно? Ну, признайся! – гнул свое мельник.

Энн вскинула голову и, горько рассмеявшись, с нетерпеливым укором воскликнула:

– Как вы все мне досаждаете! Вы заставляете меня чувствовать, что я поступаю очень скверно, не исполняя вашей воли и оставаясь верной… верной тому… – Но произнести последнее слово у нее не хватило сил. – Почему вам так этого хочется?

– Джон самый надежный, самый положительный малый из всех, кто когда-либо носил драгунский мундир и трубил в трубу, и я всегда считал, что с ним ты будешь счастливее, чем с Бобом. Теперь я задумал передать ему свое дело – довольно уж он пошатался по свету, пусть поживет спокойно, – но тут очень многое зависит от тебя, и я должен знать, как ты решишь судьбу этого бедняги. Но помни, голубка, я не хочу принуждать тебя, просто спрашиваю.

Энн искоса взглянула на мельника из-под длинных полуопущенных ресниц, в задумчивости постукивая пальчиками по корсажу, и пробормотала:

– Я не знаю, что вам ответить.

И все же эти разговоры не могли не произвести впечатления на восприимчивую и совестливую душу Энн. Тому же содействовал и случай – небольшое событие, которое произошло как-то осенним вечером, когда Джон наведался на мельницу попить чайку. Энн на низенькой скамеечке сидела у камина, обхватив руками колено. Джон только что опустился на стул за ее спиной, а миссис Лавде наливала в чайник кипяток из котелка, висевшего почти над головой Энн. Неожиданно котелок перевернулся. Однако Джон успел вскочить со стула и защитить руки Энн и драгоценное колено, которое они обнимали, от кипящей ключом воды, подставив под кипяток свои руки. Миссис Лавде тотчас водворила котелок на место, но руки преданного трубача уже были обварены.

Энн вздрогнула всем телом, словно внезапно пробуждаясь от глубокого сна: она, кажется, даже не заметила, что Джон сидел позади нее, – и воскликнула, взглянув на его руки:

– Что вы наделали, Джон, бедняжка! И все это ради меня!

При этих словах Джон мучительно покраснел и, легонько проведя пальцем по тыльной стороне руки, с которой клочьями слезала обваренная кожа, сказал:

– Немножко обварился, вот и все.

– Нет, вы ужасно обварились, а на меня ни единой капли не попало!

Энн взглянула в его доброе, открытое лицо, и в глазах ее появилось выражение, какого он никогда не замечал прежде, а когда миссис Лавде принесла мазь и бинт, взялась за дело сама. От прежней застенчивости не осталось и следа: заботливо и старательно наложив повязки, Энн осталась сидеть рядом с Джоном, а когда они прощались, сказала то, чего не говорила еще никогда:

– Приходите опять поскорее!

Итак, это новое доказательство безграничной преданности Джона – а их и раньше было немало – перевесило наконец чашу весов. Характер Джона, проявившийся в этом поступке, произвел глубокое впечатление на Энн. Она не могла не восхищаться удивительным постоянством, с которым он следовал за своей путеводной звездой, тем более что этой звездой была она сама. И все чаще и чаще Энн стала задумываться над тем, как могла она так упорно отклонять все его ухаживания, еще прежде чем появился Боб и воскресил ее детские мечты, оживил воспоминания, успевшие к тому времени сильно потускнеть. Почему же не может она, в конце концов, доставить радость мельнику и склониться на мольбы Джона? Она сделает счастливым весьма достойного человека, а в жертву будет принесена только ее недостойная особа и ее будущее, которое все равно не сулит ей больше никакой радости. «А Боб?.. Что ж, женщина, которая его полюбит, достойна только сожаления», – с негодованием думала Энн, и сумела, в конце концов, убедить себя в том, что этой женщиной может оказаться кто угодно, только не Энн Гарленд.

С этой минуты Энн повеселела и с подчеркнутой шутливой беззаботностью старалась показать, что гордость и здравый смысл одержали победу над нежными чувствами и воспоминаниями. Начало этому было положено еще в тот миг, когда, узнав о неверности Боба, она так вызывающе запела.

Джон, как и следовало ожидать, тотчас снова появился на мельнице, привлеченный божественной улыбкой Энн, впервые подаренной ему, и словами, которые эту улыбку сопровождали. И Энн, вместо того чтобы заниматься повседневными делами и устремляться то вверх по лестнице, то вниз, то спешить куда-то в другую комнату, то исчезать где-то в углу и появляться всюду, только не там, где находился в эту минуту Джон – ибо именно так вела она себя прежде, – теперь сидела возле него, не порываясь никуда скрыться, всячески старалась поддерживать оживленную беседу и всемерно давала ему понять, что он наконец заслужил ее благосклонность.

Был погожий день. Они вышли из дому, и Энн присела на покатый каменный выступ окна.

– Как добры вы стали ко мне последнее время, – сказал Джон, стоя возле нее в ослепительном ореоле солнечных лучей, отраженных от каменной стены дома, и сияя улыбкой. – Мне кажется, вы сегодня остались дома после обеда ради меня.

– Быть может! – задорно отвечала Энн.

А он сделал даже больше: я могла бы ужасно обвариться, если бы не он. Ваш ожог теперь не скоро пройдет, верно, Джон?

Он вытянул руку: взглянуть, как заживает, – и за этим движением, естественно, последовало другое – его ладонь опустилась на руку Энн. Жаркий румянец запылал на его щеках: он чувствовал, что его звезда, которая, казалось, готова была закатиться, поднимается наконец к зениту. Даже самый невнимательный глаз не мог бы теперь не заметить, что Энн позволяет ему за ней ухаживать, что ее безрассудство дошло даже до того, что она, быть может, готова позволить ему завоевать ее. Если немая печаль и гнездилась еще в ее сердце, то была похоронена на дне души и скрыта от глаз.

– Давайте пройдемся немного, если вы не против, – предложил он, все еще не выпуская ее руки.

– Ну что ж. А куда мы пойдем?

Джон указал на далекий холм, на зеленом склоне которого недавно появились какие-то белые царапины.

– Туда, на тот холм.

– Там движутся какие-то фигурки, какие-то люди что-то делают?

– Они вырезают на травянистом склоне огромное изображение короля верхом на коне. Голова его величество будет величиной с нашу мельничную запруду, а весь он должен быть вот с этот сад. Вместе с конем это будет никак не меньше акра. Так когда мы можем прогуляться туда?

– Да когда хотите, – весело сказала Энн.

– Джон! – крикнула миссис Лавде, выглянув на крыльцо. – Тут к вам пришел ваш приятель.

Джон вошел в дом и увидел, что его поджидает верный его соратник – трубач Бак. Во время отсутствия Джона в казарму принесли для него письмо, и Бак, выйдя прогуляться, прихватил его с собой. Передав письмо, Бак направился к мельнику: потолковать, если представится возможность, о достоинствах прошлогоднего меда, – а заодно и пропустить кружечку. Джон принялся читать письмо, а Энн ждала его за углом дома, где он ее оставил. Прочитав первые несколько строк, Джон побелел как полотно, но не шевельнулся и дочитал письмо до конца. Затем прислонился к стене, закрыл лицо руками и погрузился в мучительнейшее раздумье. Наконец страшным усилием воли ему удалось взять себя в руки, и мало-помалу лицо его приняло обычное выражение. Когда он пошел попрощаться с Энн, чтобы вернуться в казарму вместе с Баком, она не заметила в нем никакой перемены.

Вечером в казарме он перечитал письмо еще раз. Столь взволновавшее его послание было от Боба и вот что содержало это:

«Дорогой Джон, до сегодняшнего дня я все никак не мог взять курс на письмо, потому что не был уверен в своих чувствах, но разобрался в них наконец и теперь могу с уверенностью сказать, что решение мое твердо: я все-таки остаюсь верен моей дорогой Энн. Признаться тебе, Джон, я тут попал было в небольшую переделку и должен открыть тебе один секрет (учти, что дальше тебя это ни под каким видом пойти не должно). Когда в прошлом году осенью я сошел на берег, мне приглянулась одна молодая женщина, и у нас с ней зашло довольно далеко – ну, ты знаешь, как это бывает. Словом, поначалу мы очень пришлись друг другу по душе, – но в конечном счете я крепко сел из-за нее на мель и узнал, что она самая ужасная обманщица. Да и хорошего в ней, в сущности, ничего нет: ни ума, ни обходительности, – одни капризы и пустая болтовня, хотя, поверь мне, Джон, сначала она казалась мне необыкновенно умной. Итак, сердце мое бросает якорь у старого причала. Я надеюсь, что ты не огорчишься, узнав о моем решении соблюдать верность Энн. Когда мы прощались, ты всем своим видом показывал, что не хочешь принять мою жертву – принесенную слишком поспешно, как я сам впоследствии понял, – и поэтому, я знаю, будешь рад моему возвращению на стезю добродетели. Я все еще не осмеливаюсь писать Энн и прошу тебя – ни слова о той, другой, иначе заварится такая каша, что не расхлебаешь. Я приеду домой и все, даст Бог, приведу в порядок, а пока что буду тебе очень благодарен, Джон, если ты начнешь по-братски наставлять Энн и постараешься снова обратить ее мысли ко мне. Я умру с горя, если кто-нибудь восстановит ее против меня, ибо снова и совсем всерьез возлагаю на нее все свои надежды. Уповая, что ты весел и бодр, остаюсь твой искренне любящий тебя брат Роберт».

На другой день, когда Джон встал с постели, едва намечавшаяся прежде у него на лбу морщинка, теперь уже врезанная навеки, обозначилась резче в холодном свете утра. Джон принял решение: ради своего единственного брата, которого нянчил, когда тот был младенцем, которому заменял наставника в детские годы и которого опекал и любил всегда, не давать своим отношениям с Энн развиваться дальше и, во всяком случае, не препятствовать Бобу снова добиваться ее благосклонности, если любовь к ней по-прежнему владеет его сердцем, хотя какое-то время она и казалась угасшей. Однако Энн ждала его, чтобы пойти вместе погулять и взглянуть на вырезанное на склоне холма изображение короля, и Джон отправился днем в Оверкомб, словно на пути его любви не возникло никаких препятствий.