Прощаясь с Джоном, который проводил его до пристани, Боб сказал:

– Слушай, брат, это мое последнее слово: я отказываюсь от нее. Я нарочно решил уйти в море и не возвращаться как можно дольше. Если за это время она даст хоть самый слабый крен в твою сторону, смотри не упусти ее. Ты имеешь на нее больше прав. Ты выбрал ее еще в то время, когда мои мысли были направлены совсем в другую сторону, ты больше достоин ее. Насколько мне известно, ты не бросил ни одной женщины, а я бросал их дюжинами. Значит, бери Энн, если ее прибьет к твоему причалу, и да благословит вас обоих Бог!

И еще один человек, кроме Джона, видел, как уплыл Боб. Фестус Дерримен стоял на пристани немного поодаль и не пытался скрыть свою радость. Джон посмотрел на него с открытым презрением: ведь затрещины, полученные Деррименом в харчевне, отнюдь не пробудили в этом кавалере стремления отомстить за свою поруганную честь. О том же, что Фестус по ошибке направил свою злобу на Боба и сквитался с ним на свой, не слишком благородный манер, было трубачу, конечно, неведомо. Видя, что Фестус даже теперь не выказывает намерения приблизиться к нему, Джон пошел своим путем, размышляя, как бы сохранить нерушимой взаимную любовь Энн и брата.

На другой день он отправился на мельницу и очень удивился, заметив, как все ему обрадовались. С той минуты, когда Боб исчез где-то в необъятных морских просторах, для Энн, казалось, тоже не стало больше места на суше: здесь пребывала лишь ее телесная оболочка, а душа упорхнула далеко. О море, только о море и обо всем, что с ним связано, были ее думы днем и сновидения ночью. Все тридцать два ветра всегда стояли у нее перед глазами; она отмечала про себя каждый налетевший с моря шквал, возвещавший наступление осени, и со скрупулезной точностью изучила местоположение Портсмута, Бреста, Ферроля, Кадиса и других портов. Прежние привычные молитвы, которые она читала, отходя ко сну, были теперь, хотя и не без смущения и колебания, заменены другими – теми, что по уставу читаются на кораблях, находящихся в плавании.

Однажды Джон, заметив ее несчастный, потерянный вид и преисполнившись к ней жалости – о, как глубоко он ее жалел! – спросил, когда они остались вдвоем, не может ли он ей чем-нибудь услужить.

– Да, у меня есть две просьбы, – сказала она с какой-то почти детской мольбой, устремив на него взгляд усталых глаз.

– Они будут выполнены.

– Прежде всего мне хотелось бы знать, вернулся ли капитан Гарди на свой корабль, и потом… О, если б вы только могли сделать это для меня, Джон! Если б вы могли доставать, когда представится случай, газеты.

После этого разговора Джон тотчас ушел. Отсутствовал довольно долго, и все решили, что он возвратился в казармы, однако часа через три появился снова, снял фуражку и вытер вспотевший лоб.

– Видать, ты что-то притомился, Джон, – заметил старший Лавде.

– О нет, – сказал Джон и направился на поиск Энн Гарленд. – Я выполнил пока только одну вашу просьбу, – сообщил он ей.

– Как, уже? Я никак не думала, что это можно сделать сегодня.

– Капитан Гарди покинул Постхем. Уже несколько дней назад. Скоро мы услышим, что корабли подняли паруса.

– И вам для этого пришлось идти в Постхем? Как вы добры!

– Ну, мне ведь и самому хотелось узнать, когда корабль Боба выйдет в море. Теперь мы должны скоро получить от него весточку, думается мне.

Через два дня Джон появился на мельнице снова, он принес газету и больше того – письмо для Энн, франкированное первым лейтенантом корабля «Виктория».

– Значит, он на борту этого корабля, – сказала Энн, жадно схватив письмо.

Это было совсем коротенькое послание, но Энн на первых порах и не ждала большего. Боб сообщал, что капитан Гарди сдержал слово: пошел навстречу его горячему желанию и взял на свой корабль. На борту этого судна находится также адмирал лорд Нельсон, и через два дня «Виктория» в сопровождении фрегата «Эуриалус» направится в Плимут, где присоединится к другим кораблям, после чего все они возьмут курс к берегам Испании.

В эту ночь Энн не сомкнула глаз, мысленно рисуя себе «Викторию» и тех, кто находился на ее борту. По расчетам Энн, этот военный корабль в течение следующих суток должен был пройти всего в нескольких милях от их дома, в котором проводила она бессонные ночи. Если она не могла повидать Боба, то больше всего на свете хотелось бы ей сейчас увидеть хотя бы корабль, на борту которого он находился, – этот плавучий дом, его единственное убежище и защиту среди штормов и битв; на этот корабль были возложены теперь все ее упования – он должен был выстоять против стихии воды и огня.

Назавтра в морском порту был базарный день, и Энн решила воспользоваться этим обстоятельством. В шесть утра из Оверкомба туда отправлялся товарный фургон. Энн тоже нужно было кое-что купить на базаре, и под этим предлогом она заявила о своем намерении отлучиться из дому на целый день и заняла место в фургоне. Они прибыли на место рано утром, но в городе уже царили оживление и суета. Король ежедневно выходил на прогулку в шесть часов утра, и весь Глостерский замок вследствие этого был ни свет ни заря уже на ногах, а вместе с ним вставал с петухами и весь город. Энн соскочила с фургона и пошла по эспланаде, где в этот ранний час утреннего тумана и косых лучей солнца толпилось не меньше нарядных кавалеров и дам, чем на любом модном курорте в четыре часа пополудни в наши дни. Разряженные в пух и прах щеголи в лихо заломленных шляпах с черными перьями, кружевных манжетах и жабо провожали ее глазами, когда она торопливо проходила мимо; на пляже было полным-полно купальщиц; на их поясах золочеными буквами были вышиты слова национального гимна: «Боже, храни короля»; двери всех лавок уже стояли настежь, и сержант Станнер, воинственно выпучив глаза и помахивая саблей с нанизанными на нее банкнотами, уже вербовал солдат за две гинеи одну крону (крона добавлялась для того, чтобы выпить за здоровье его величества).

Энн быстро покончила со своими покупками, прошла по старым улочкам города и вышла на приморскую дорогу, ведущую в Портленд. Через час она добралась до перевоза, лодочник переправил ее на другой берег Флита (в те годы река эта еще не обзавелась мостом), и вскоре она уже стояла у подножия Портлендского холма. По крутому его склону тесно, один над другим, лепились дома, что производило весьма своеобразное впечатление, ибо крыльцо каждого дома возвышалось над печной трубой соседнего, и все – стены, крыши, фундаменты, хлевы, садовые ограды, даже ясли в конюшнях и скребки для ног у дверей – было сделало из камня, добываемого в этом крае. Энн поднялась на вершину холма и пошла по широкой дороге, которая опоясывала этот огромный каменный массив, образующий полуостров, и морская даль все шире и шире развертывалась перед ее глазами. Добравшись до самой южной оконечности скалистого мыса, она остановилась, усталая, и устремила взгляд, вдаль на Портленд-Билл.

Суровый, лишенный даже растительного покрова, исхлестанный ветрами утес был совершенно пустынен, и только старый маяк, прилепившийся к крутому склону ярдах в пятидесяти от вершины, указывал на то, что здесь когда-то ступала нога человека. Энн присела на камень и обвела взглядом огромное искрившееся на солнце пространство воды, от которого, казалось ей, исходило какое-то странное наваждение. Горизонт был распахнут перед ее глазами на триста шестьдесят градусов, и на двухстах пятидесяти из них колыхались морские волны, а среди этих волн бросалось в глаза их бурное столкновение под названием «водоворот», там, где два морских течения встречались друг с другом, чтобы похоронить в своей пучине то судно, которое ни одному из них не удалось одолеть в одиночку.

Энн принялась считать корабли: их было пять… нет, только четыре… Нет, их оказалось семь – несколько точек внезапно распалось надвое. Все это были небольшие каботажные суда, курсировавшие вдоль берега.

Энн погрузилась в мечты, но внезапно услышала слева легкий шум и, повернув голову, увидела пожилого моряка, который приближался к краю обрыва с подзорной трубой в руке. Он направил ее на ту часть моря в юго-восточной стороне, которая Энн с ее места была плохо видна. Энн сделала несколько шагов в сторону, горизонт еще шире распахнулся перед ее глазами, и она увидела корабль больших размеров, чем те точки на море, которые до сих пор были ей видны. Паруса на этом корабле были почти все новые и чистые, и он так быстро шел, поставив паруса к ветру, что на фоне его стремительного движения все маленькие бриги и двухмачтовые судна казались стоящими на месте. На это ослепительное видение и была направлена подзорная труба старого моряка.

– Расскажите, что вы там видите, моряк, – попросила Энн.

– Почти ничего, – ответил тот. – Зрение мое так ослабло за последние годы, что все для меня сливается в серый ноябрьский туман. И все-таки сегодня я не могу не смотреть: это же «Виктория».

– Почему? – быстро спросила Энн.

– Там, на борту этого корабля, – мой сын. Их там всего трое из нашего края: капитан, мой сын Нед и молодой Лавде из Оверкомба – этот только недавно поступил на корабль.

– Хотите, я посмотрю вместо вас? – после некоторого колебания предложила Энн.

– Пожалуйста, барышня, будьте столь добры.

Энн взяла подзорную трубу, а старик поддержал ее за локоть.

– Это большой корабль, – сказала Энн. – Я вижу три мачты и три ряда пушек по борту. Все паруса подняты.

– Примерно так мне и казалось.

– Впереди я вижу маленький флаг – над бушпритом.

– Это гюйс.

– И еще большой флаг развевается над кормой.

– Кормовой флаг.

– И белый флаг на фок-мачте.

– Это адмиральский флаг, флаг лорда Нельсона. А что там на носу, милочка, какое украшение?

– С этой стороны видна фигура матроса, который держит в руках герб.

Старый моряк удовлетворенно кивнул.

– А с другой стороны там должен быть солдат морской пехоты.

– Корабль как-то странно кружит на одном месте, и кажется, что он весь трепещет, словно лист на ветру, а паруса обвисли, как щеки у старика.

– Он поворачивает, чтобы пойти левым галсом. Я и не глядя вижу, что он делает. Ветер сейчас юго-западный, то есть для него противный, и он меняет галс, хочет избежать прилива, но как только начнется отлив, вы увидите, что он тотчас же поднимет паруса и пойдет на запад. На капитана Гарди можно положиться – он из здешнего края и море у этих берегов знает как свои пять пальцев.

– А вот сейчас виден другой борт корабля. С той стороны герб держал матрос, а с этой – солдат. Это «Виктория»? Вы уверены?

– Она самая.

Появился еще один корабль – фрегат «Эуриалус», шел он в том же направлении. Энн присела на камень и, не отрывая глаз от кораблей, попросила:

– Расскажите мне еще что-нибудь про этот корабль, про «Викторию».

– Это лучший парусник нашего военного флота, и на борту у него сто пушек. Самые тяжелые установлены на нижней палубе, те, что полегче, – на средней, и самые легкие орудия – на верхней, или главной, палубе. Мой сын Нед невысок ростом, и поэтому его место на нижней палубе – на этом корабле всех таких, как он, ставят вниз.

Боб тоже был не слишком высок, но все же едва ли мог быть отобран для нижней палубы за малый рост. Энн он рисовался стоящим на верхней палубе в темно-синей куртке и белоснежных брюках; взгляд его, быть может, был прикован к берегу – к тому кусочку земли, где находилась сейчас она.

Огромный корабль со своим многочисленным населением – моряками в темно-синих куртках, солдатами морской пехоты, офицерами, капитаном и адмиралом, которому не суждено было вернуться на родину, – бесшумно, словно призрак, пересек меридиан Портленда. Он был похож на большую белую летучую мышь, но временами превращался в серую. Наблюдая за ним, Энн заметила, что он уже миновал точку, в которой находился ближе всего от берега. Он все сокращался в ширину, как бы сплющивался, пока не принял форму вертикально поставленного яйца. Тут Энн заметила, что на корабле что-то засверкало, подошла к старому моряку, стоявшему в некотором отдалении, и еще раз посмотрела в трубу. В лучах солнца сверкали стекла кормовой надстройки. Энн сообщила об этом старому моряку.

– Значит, мы с вами сейчас видим то, что только раз удалось увидеть неприятелю. Это случилось в семьдесят девятом, когда с этого корабля заметили французский и испанский флот у берегов Сицилии, и он впервые повернул назад, не решившись пристать. Это отважное судно, и люди на нем отважные!

Глубокий вздох вырвался из нежной груди Энн, но она не произнесла ни слова и снова погрузилась в созерцание.

Корабль быстро скрывался из глаз. Вот уже и корпус его исчез за горизонтом. И казалось, что он не просто удаляется, а навсегда, безвозвратно погружается в морскую пучину. Энн почувствовала, что больше не в состоянии разделять общество моряка, и отошла на несколько шагов в сторону – за выступ скалы. Корабль был теперь повернут к ней точно кормой, уже лег на курс и сократился в ширину до размеров птичьего перышка.

Энн снова присела на камень и машинально достала несколько сухих галет, которые захватила с собой, зная, что ей, быть может, придется ждать долго, но есть она не могла: страшное напряжение сковало ее так, что кусок не шел в горло, она словно окаменела, и только взгляд, словно стрелка компаса, влекущаяся к своему магниту, продолжал неотрывно следовать за исчезающим судном.

Вот уже нижние прямые паруса погрузились в море, вот за ними последовали марсели, а затем и брамсели. Корабль был теперь как мушиное крылышко на паутине и продолжал уменьшаться. Энн казалось, что этого нельзя вынести, но все же она заставила себя смотреть до конца. Адмиральский флаг скрылся за горизонтом, а через минуту – и верхушка самой высокой мачты. Корабль исчез, а Энн все еще не могла оторвать глаз от пустынного и величественного горизонта, и губы ее тихонько шептали:

– «Помилуй тех, кто на кораблях выходит в море, кто трудится среди волн морских…»

– «Им открываются дела Господни и чудеса Господни на дне морском», – как эхо отозвался голос у нее за спиной.

Быстро обернувшись, она увидела позади себя человека в военной форме и встретила печальный взгляд Джона Лавде.

– Именно эти слова промелькнули сейчас у меня в голове, – сказала Энн, стараясь казаться спокойной.

– Вы произнесли их, – мягко сказал он.

– Неужели?.. А я и не заметила… Как вы сюда попали? – помолчав, спросила она.

– Я уже давно стою у вас за спиной, но вы ни разу не обернулись.

– Я была слишком поглощена… – пробормотала она негромко.

– Да… Я тоже пришел сюда, чтобы попрощаться с ним. Сегодня утром я узнал, что лорд Нельсон на корабле, и сразу понял, что теперь они поднимут паруса без промедления. «Виктория» и «Эуриалус» должны присоединиться к остальному флоту в Плимуте. Народу собралось видимо-невидимо – всем хотелось проводить адмирала, и все приветствовали его и корабль. Говорят, он взял с собой на борт свой гроб.

– Гроб! – воскликнула Энн и побелела как полотно. – Значит, им грозит смертельная опасность! Ах, зачем Боб попал на это судно, уже с первой минуты обреченное на гибель!

– Он хотел во что бы то ни стало служить под началом капитана Гарди, – сказал Джон. – Да, возможно, дело будет жаркое, но надо уповать на хороший исход. – И, заметив, какое страдание написано на лице Энн, Джон добавил: – Разрешите мне проводить вас домой. Вам нужно добраться только до Хоуп-Ков. Через час оттуда отчалит баркас – он переправит вас на ту сторону залива; хозяин судна мне знаком, и я не сомневаюсь, что он возьмет вас на борт.

Энн повернулась, наконец, спиной к Ла-Маншу и вместе с Джоном довольно быстро проделала обратный путь. Баркас, как сказал Джон, действительно стоял у причала. В хозяине Энн узнала старого моряка, который был вместе с ней на мысу, а баркасом управляли его два младших сына. Джон помог Энн вскарабкаться на скользкий мшистый камень, оттуда она прыгнула в баркас, один из юношей скинул с плеч куртку, постелил на скамью, и баркас отчалил от берега, а Джон поднялся на голубовато-серый утес, за которым пролегал проезжий тракт, и исчез.

Энн возвратилась в город около трех часов пополудни. Прогулка по морю на корме баркаса освежила ее и придала сил – этому способствовали и галеты, которые она наконец заставила себя съесть. Оверкомбский фургон должен был отправиться обратно не раньше четырех часов. Энн не по душе было шумное веселье, царившее на улицах города, и она, миновав королевский дворец, вышла на пустынную окраину, а мысли ее вновь обратились к кораблю и его, быть может, печальной участи. Спешить ей было некуда, и, видя, что в ее распоряжении остается еще по меньшей мере полчаса, она свернула на неширокую дорогу между живыми изгородями, чтобы избежать чересчур пытливых взглядов прохожих. Здесь было совсем безлюдно и тихо, и Энн присела под ивой, рассеянно поглядывая на деревья, которые осень уже начала одевать пышным багрянцем, но чувствуя себя бесприютно и одиноко, как в опустевшем театре среди великолепных декораций. Самообладание покинуло ее, и, закрыв лицо руками, она безутешно разрыдалась.

В нескольких шагах позади нее бил источник, обложенный гладкими каменными плитами, чтобы скот не мог спускаться к нему и загрязнять воду. Энн сидела, проливая слезы, и не заметила, как два пожилых господина приблизились к источнику, остановились, обошли его вокруг и наклонились к воде, словно хотели понюхать ее или попробовать на вкус. Это был серный источник, совсем недавно открытый одним местным врачом, но уже привлекавший к себе внимание своими целебными свойствами, творившими почти непостижимые чудеса. После довольно продолжительной беседы – о том, по-видимому, как наилучшим образом может быть использован этот источник, – один из джентльменов остался возле водоема и стал измерять его глубину тростью, другой же, одетый в синий мундир с золотыми пуговицами, повернул обратно, но тут заметил удрученную горем Энн, быстро направился к ней и спросил:

– Что с вами?

Энн в своей печали не заметила его приближения, но, отняв платок от глаз, сразу поняла, что перед ней король, и тотчас вскочила на ноги.

– Что такое, мы плачем? – участливо спросил король. – Что случилось?

– Я… Я проводила в дальний путь милого друга, ваше величество, – пробормотала Энн, опустив глаза.

– А! Прощания всегда печальны… очень печальны… Для всех нас. Но вы не должны терять надежду, что ваш друг скоро возвратится. А куда он – или, быть может, это она? – отправился?

– Я не знаю, ваше величество.

– Вы не знаете? Как же так?

– Он моряк с корабля «Виктория».

– Этим он по праву может гордиться, – сказал король, заметно проявляя интерес. – Это ваш брат?

Энн хотела объяснить, кем доводится ей Боб, но только мучительно покраснела и почувствовала, как ее обдало жаром.

– Так, так, так. И как же его имя?

Как ни была Энн смущена и подавлена, женская интуиция подсказала ей, что будет совсем неплохо, если король узнает про Боба, и ответила:

– Его зовут Роберт Лавде, ваше величество.

– Лавде? Хорошая фамилия. Я ее не забуду. А теперь утрите ваши глазки и перестаньте проливать слезы. Лавде… Роберт Лавде.

Энн присела в реверансе, король благосклонно улыбнулся и возвратился к своему спутнику, которым, как потом оказалось, был доктор ***, придворный врач из Глостерского замка. Этот господин успел тем временем наполнить целебной водой небольшую флягу и бережно спрятать ее в карман. Король подошел к нему, и они удалились вместе. Энн уже справилась с волнением и, тихонько последовав за ними, успела увидеть, как они сели в ожидавшую их в конце проулка карету.

Совсем забыв про фургон, с которым она собиралась возвратиться домой, не замечая ничего вокруг, Энн стрелой летела по дороге, а когда опомнилась, увидела, что до Оверкомба уже так недалеко, что ждать фургона не было никакого смысла. После столь утомительного и печального дня она снова была полна бодрости и возвращалась домой окрыленная надеждой: в своих мечтах она уже видела Боба, возведенного специальным приказом короля в чин адмирала или получившего какую-то другую не менее чудесную награду, в результате чего осуществлялось самое заветное ее желание – Боб оставался дома и никогда больше не должен был уплывать в море. Поскольку Энн не принадлежала к женщинам, способным долго предаваться сумасбродным мечтам, еще не дойдя до дома, подумала, что король, вероятнее всего, уже успел позабыть и ее самое с ее тревогами, и имя ее возлюбленного.