Боб оправился через сутки. Телом он был совершенно здоров, но душу его терзали сомнения: он совсем не был уверен, что поступил как патриот. Постигнув на практике искусство мореплавания, он был неплохим моряком, а в таких людях нуждалась страна, и ему было унизительно сознавать, что он не послужил ей своими знаниями добровольно, словно дожидался, чтобы его к этому принудили. Многим из его деревенских сверстников не так повезло, как ему: они попали к вербовщикам в лапы, – и их исчезновение служило ему живым укором. Боб поднимался на чердак в свою каморку и здесь, в полном одиночестве среди наполненных зерном закромов, давал волю своим самоукоризнам.

– Нет, что ни говори, а я не создан для того, чтобы киснуть здесь ради удовольствия сорок раз на дню лицезреть некую девицу и позволять ей лицезреть себя – ох и глаза же у нее, прости господи! – да ждать, пока вербовщики напомнят мне о том, что я позабыл свой долг. Я, английский моряк, должен поставить на себе крест? Ну, это мы еще посмотрим!

А затем он попадал под магнетическое действие глаз Энн, а они были так неотразимо прекрасны и именно теперь становились все прекраснее (так ему, во всяком случае, казалось), и его намерение послужить отечеству слабело, тая как воск, и он откладывал еще на день осуществление своих планов. Энн замечала это борение между любовью и долгом и, испытывая смертельный страх перед опасностями морских сражений, пускала в ход все свои чары, дабы заставить Боба отказаться от крепнущего в нем намерения. Она заглядывала к нему по утрам на мельницу, надев самое очаровательное из всех своих матине, оканчивающееся оборочкой чуть ниже талии и с необыкновенным изяществом отделанное кружевами у ворота и на груди, а чуть позже уже появлялась в новой шляпке, кокетливо украшенной букетиком первоцветов; в воскресенье же она прохаживалась перед ним в лимонного цвета башмачках, которые выглядывали из-под ее подола, как два желтых птенчика.

Но туалеты были лишь самой ничтожной из приманок, которыми она пользовалась, чтобы пригвоздить Боба к месту. Она была нежна с ним, как никогда, давала ему разные мелкие поручения по саду и распевала по всему дому, чтобы домашний очаг не казался ему унылым. Это нарочитое пение давалось Энн нелегко, и потом ей становилось вдвойне грустно. Когда же Боб спрашивал ее, что случилось, она отвечала:

– Ничего. Просто я думаю о том, как вы огорчите вашего отца, если противу его желания осуществите свой недобрый замысел – уйдете в плавание и покинете мельницу.

– Да, – в замешательстве соглашался Боб, – это его огорчит, я знаю.

И зная также, как это огорчит и Энн, он снова откладывал свое решение, и так проходила еще неделя.

За эти дни Джон ни разу не наведался на мельницу. Казалось, мисс Джонсон поглощала все его время и помыслы. Боб частенько над этим подтрунивал: «Вот хитрец! Когда Матильда приехала сюда, чтобы выйти за меня замуж, он ведь притворился, будто она недостаточно хороша для меня, а на самом деле, оказывается, просто хотел заполучить ее сам. В толк не возьму, как только удалось ему уговорить ее уехать!»

У Энн не было оснований разубеждать возлюбленного, и она молчала, но в душу ее не раз закрадывалось сомнение. Однако, сомневаясь в том, что у Джона были раньше какие-то виды на Матильду, она впала в другую ошибку: решила, что Джон раскаялся в своем несправедливом отношении к этой особе, пожалел ее, и это чувство постепенно переросло в любовь.

– А ведь Джон прежде-то был самый что ни на есть простодушный малый на свете, – размышлял Боб. – И вот – сыграл со мной такую штуку! Черт побери, я бы ему это нипочем не спустил, если бы, потеряв Матильду, не приобрел кое-что получше! Да только она никогда не снизойдет до него – очень уж высокого мнения о себе, Боюсь, ему придется вздыхать понапрасну!

Но если Боб говорил об этом с сожалением, сочувствуя брату, то Энн не разделяла его взглядов. Она не подозревала о совершенном Матильдой предательстве и не верила сплетням о ее сомнительной добродетели, но тем не менее эта женщина была ей несимпатична.

– Быть может, это не так уж плохо, если он и повздыхает понапрасну, – сказала она. – Впрочем, я не желаю ему зла. Его поступки, хоть для меня и совершенно непостижимые, сыграли мне только на руку. – И она с улыбкой устремила взгляд своих прекрасных глаз на Боба.

А вот его одолевали сомнения.

– Джон, верно, думает, что я теперь здорово на него обижен и не захочу встречаться с ним, потому что разгадал его игру. А я вовсе не такой обидчивый. Я – моряк, а на флоте умеют ценить хорошую шутку. Надо мне повидаться с ним.

Собираясь навестить брата, Боб кое-что придумал. Это сразу покажет Джону, что он прощен, рассеет все его сомнения. Поднявшись к себе в комнату, он достал из ящика небольшой пакетик, в котором хранился завиток волос мисс Джонсон, подаренный ею Бобу как-то в период их недолгого знакомства. Боб только сейчас вспомнил о его существовании.

Он пошел попрощаться с Энн, и лицо его при этом так сияло, что она сразу поняла: он захвачен какой-то идеей, – и спросила, чему это он так радуется.

– А вот этому, – сказал Боб, хлопнув ладонью по нагрудному карману. – Здесь у меня локон, который подарила мне Матильда.

Энн остолбенела – даже рот слегка приоткрылся.

– Я собираюсь подарить его Джеку – он, конечно, подпрыгнет от радости до небес! И это лишний раз подтвердит, что я охотно уступаю ему Матильду, пусть она и очень недурна.

– А вы с ней увидитесь сегодня? – неуверенно улыбнулась Энн.

– О нет… разве что случайно.

Добравшись до городского предместья, Боб направился прямо к казармам, и ему посчастливилось сразу разыскать Джона в левом крыле этого прямоугольного здания. Джон очень обрадовался, увидав брата, но, к удивлению Боба, не спешил проявить какие-либо признаки мучительного раскаяния и тем дать ему повод произнести подготовленную речь, в которой он великодушно его прощал. Поняв, что трубач не собирается говорить об интересующем его предмете, Боб решил затронуть эту тему сам.

– Я тебе тут подарочек принес, которому ты будешь наверняка до смерти рад, – сказал он, когда они уселись у открытого окна, выходившего в огромный квадратный двор казармы. – Мне это теперь ни к чему, и давно бы следовало передать тебе, да как-то не приходило в голову.

– Спасибо, Боб, а что это такое? – рассеянно спросил Джон, задумчиво глядя во двор на неуклюжих новобранцев, пытавшихся постичь искусство строя.

– Это локон некой дамы.

– Вот как? – оживился Джон, мгновенно перестав витать мыслями в пространстве и слегка покраснев. Неужто Боб и Энн поссорились?

Боб вытащил из кармана пакетик и открыл его.

– Черный? – не сдержав удивления, воскликнул Джон.

– Конечно… Куда уж черней.

– Чей же это?

– Как чей? Матильды.

– Ах, Матильды!

– А чей же ты думал?

Вместо ответа трубач зарделся, как утренняя заря, и отвернулся к окну, чтобы скрыть смущение.

Боб тоже примолк и в недоумении уставился в окно. Прошло еще несколько минут, Боб встал, подошел к брату и, положив руку ему на плечо, сказал, дрогнувшим голосом:

– Ты добрый малый, Джон. Теперь я все понял.

– Да ерунда! – торопливо пробормотал тот.

– Ты делал вид, будто увлечен Матильдой: боялся, что я стану корить себя за то, что отбил у тебя другую… А я и вправду отбил, только сам того не ведая.

– Какое все это имеет значение?

– Ну как же! Вот уже который месяц ты страдаешь по моей вине, через мою беспечность и тупость! Знаешь, Джон, дома у нас все как-то уверились, что ты о ней больше не думаешь, не то я бы нипочем так не поступил.

– Будь ей верен, Боб, и забудь обо мне. Она принадлежит тебе. Она тебя любит. Я не могу притязать на ее любовь и совершенно ничего для нее не значу.

– Нет, Джон, она очень расположена к тебе. Так же, как все. И не заявись я и не встань тебе поперек дороги… Мое возвращение домой принесло одни беды! Я не должен был оставаться здесь. Корабль – мой дом, и зачем только я его покинул!

Трубач постарался обратить мысли Боба на другой предмет. Боб сначала слушал его невнимательно и отвечал невпопад, а потом уже и сам, по-видимому, не прочь был поговорить о чем-нибудь другом. Он отказался от своего первоначального намерения вернуться домой вместе с Джоном и, выйдя из казармы, повернул к югу и бродил по городу, пока не решил, как ему следует поступить.

Было уже начало сентября, но приморская резиденция короля сохраняла свой летний облик. Когда Боб проходил мимо Глостерского замка, появилась королевская купальная кабина, и Боб от нечего делать остановился поглядеть. Как только кабина въехала в воду, группа разряженных мужчин со скрипками, виолончелями, тромбоном и барабаном забралась в другую кабину, уже стоявшую наготове, и эта тоже покатила навстречу волнам вслед за королевской. Сначала ничего не было слышно, кроме слабого шума прибоя, а затем из второй кабины донесся такой оглушительный грохот и треск, что, казалось, дощатые переборки, того и гляди, развалятся на части. Это музыканты, набившиеся в кабину, как сельди в бочку, грянули что есть мочи «Боже, храни короля», когда голова его величества появилась над водой. Боб снял шляпу и простоял так весь концерт, который был задуман и осуществлен почтенными горожанами как приятный сюрприз для Георга III и – принимая во внимание некоторую необычность обстановки – был если не с восторгом, то достаточно снисходительно принят монархом, с которого ручьями текла вода.

Затем Боб направился в гавань и там немного понаблюдал, как нагружают и разгружают суда и драят палубу, как лодки и баржи, покачиваясь, трутся о причал; временами он переводил взгляд на окружающие гавань дома купцов – одни старинной постройки, сложенные из крупного камня, другие с выступающими над тротуаром, закрытыми зелеными ставнями окнами-фонарями, которые, казалось, того и гляди, не выдержат собственной тяжести, отломятся и упадут. Все это и многое другое попадало в поле его зрения, но мысль его была только об одном: он причинил страшное горе своему брату Джону.

Раздался бой городских часов, и Боб повернул обратно, к эспланаде и Глостерскому замку, где все так и сверкало под солнцем, уже поднявшимся к зениту, и невозможно было обнаружить ни клочка тени. Громкие приветственные крики привлекли его внимание, и он увидел, что перед королевской резиденцией, где собралась довольно большая толпа, остановился коричневый кабриолет, и из него вышел плотный, цветущего вида мужчина средних лет в синем мундире с золотыми эполетами, в шляпе с заломленными полями и шпагой на боку и проследовал во дворец. Боб подошел к толпе зевак и поинтересовался:

– Что тут происходит?

– Капитан Гарди, – ответил ему кто-то.

– Что – капитан Гарди?

– Только что приехал – ожидает короля.

– Разве капитан не в Вест-Индии?

– Нет. Флот вернулся. Они нигде не встретили французов.

– Что ж, они теперь снова отправятся их разыскивать? – спросил Боб.

– А как же! Нельсон решил во что бы то ни стало встретиться с ними. Как только капитан оснастит заново свой корабль, так сейчас же опять выйдет в море. А вон и король появился!

Боб был так взволнован только что полученным сообщением, что почти не обратил внимания на появление короля и придворных. Он пошел дальше, раздумывая над тем, что услышал. Вернулся капитан Гарди! Он, конечно, остановится в своем небольшом поместье неподалеку от Оверкомба: там проживает его семья, и сам он между плаваниями всегда возвращается туда.

Боб, не мешкая более, вернулся на мельницу, сообщил, не вдаваясь в подробности, что Джон вполне здоров и скоро придет всех проведать, а затем стал рассказывать о возвращении капитана одного из судов флотилии адмирала Нельсона.

– А, так он вернулся, говоришь? – сказал мельник, уносясь мыслями в прошлое. – А я ведь хорошо помню, как он впервые покинул дом еще мичманом на борту «Хелины».

– Это не трудно удержать в памяти. Я тоже хорошо это помню, – сказала миссис Лавде.

– А ведь больше двадцати лет с тех пор минуло как-никак. Да что там, я помню даже, как он родился. Я тогда был мальчишкой и только-только начал обучаться мукомольному делу. А он в молодости частенько наведывался к нам на мельницу. Когда он возвратился домой из своего первого плавания, так довольно долго жил у себя в имении, и всякий раз, проходя мимо нашей мельницы, заглядывал к нам. Как-то раз он стоял вот тут в дверях, прислонившись к притолоке, а моя мать возьми да спроси его: «А в следующий раз вы уже в каком чине возвратитесь к нам из плавания?» – «В чине лейтенанта, госпожа Лавде», – отвечал он. «А в следующий?» «Капитана третьего ранга». – «А потом?» – «Капитана первого ранга». – «А еще позже?» – «А к тому времени, верно, придет пора и помирать». Ручаюсь, что он припомнит этот разговор и сейчас, если его спросить.

Боб с рассеянным и озабоченным видом прислушивался к их беседе и вскоре ушел на мельницу. Там он поднялся по боковой лестнице к себе в каморку, достал из темного чулана свою старую морскую форму, отнес ее на чердак и провел остаток дня, вычищая плесень из складок одежды и развешивая все вещи перед окном для просушки. Вечером же он снова поднялся на чердак, облачился в свои старые доспехи, вышел, стараясь не попасться никому на глаза, из дому и зашагал в сторону деревни, где когда-то родился, а сейчас временно проживал капитан Гарди.

Зной уходящего лета высушил безлесные холмы, придав им светло-коричневую окраску, и Боб на своем пути почти не встречал живых существ. Естественная округлость холмов лишь изредка нарушалась возникавшей на горизонте кручей насыпного кургана, или кустом боярышника, или куском глинобитной стены, оставшимся после чьих-то попыток огородить участок. Когда Боб добрался до деревни и подошел к подъезду старинного господского дома, где испокон веков проживала южноуэссекская ветвь рода Гарди, уже совсем стемнело и на небе одна за другой начали зажигаться крупные звезды.

– Не будет ли капитан Гарди так добр принять меня сегодня? Я могу ждать сколько потребуется, – сказал Боб, предварительно объяснив, кто он и откуда.

Слуга ушел и, возвратившись через несколько минут, сказал Бобу, что капитан может принять его только утром.

– Ну что ж, тогда я приду еще раз, – ответил Боб, довольный уже тем, что не получил отказа.

Однако не успел он выйти за дверь, как его позвали обратно и спросили, не пришел ли он, часом, из Оверкомба пешком с единственной целью повидать капитана.

Боб скромно подтвердил, что это именно так.

– Тогда будьте добры пройти за мной.

Боб последовал за слугой в небольшой кабинет, и минуты через две к нему вышел капитан Гарди.

В те годы капитану шел четвертый десяток, он был холост, несколько дороден, на широком квадратном лице его обращали на себя внимание кустистые брови над очень светлыми глазами, массивный подбородок и добродушно-ироническая складка в углах выразительного рта. Капитан окинул Боба внимательным взглядом.

– Роберт Лавде, сын мельника из Оверкомба, к вашим услугам, сударь, – сказал Боб, отвешивая низкий поклон.

– А! Я помню вашего отца, Лавде, – отозвался доблестный капитан. – Прекрасно! Так что же хотите вы мне сообщить? – Заметив, что Боб пребывает в затруднении, не зная, как начать, капитан продолжил, небрежно облокотившись о камин: – Как поживает ваш отец, здоров ли? Давненько мы с ним не видались.

– Отец здоров, благодарю вас.

– У вас, помнится, был брат в армии? Кажется, его зовут Джон? Отличный малый, как я припоминаю.

– Да, он и сейчас в армии.

– А вы служите в торговом флоте?

– Я был первым помощником капитана на бриге «Черная чайка».

– Как случилось, что вы сейчас не на борту военного корабля?

– Ах, сударь, за этим-то я к вам и пришел, – сказал Боб, собравшись наконец с духом. – Мне бы давно надо там быть, а я вот задержался по милости женского пола. Сидел дома и все откладывал и откладывал из-за одной молодой особы… я хотел сказать, молодой леди, потому что она, видите ли, принадлежит к более избранному обществу, нежели я. Ее отец был художником-пейзажистом… Может, вы о нем слышали, сударь? Некто Гарленд.

– Вон тот пейзаж – там изображена наша деревня – написан им, – сказал капитан Гарди, бросив взгляд на небольшое темное полотно в углу комнаты.

Боб посмотрел туда же и продолжил, обращаясь уже как бы к картине:

– Так вот: видите ли, сударь, я, в конце концов, понял, что… Словом, вербовщики приходили за мной недели две назад, но им не удалось забрать меня. Я не хочу попасть на корабль таким путем.

– Да, сейчас вербуют сурово. Конечно, это неприятная необходимость, но ничего не поделаешь.

– А потом, сударь, кое-что произошло, и я пожалел, что вербовщики меня не нашли, и вот пришел сегодня к вам просить, чтобы вы взяли меня на свой корабль «Виктория».

Капитан решительно потряс головой и сказал:

– Я рад, что вы хотите вернуться на флот, Лавде. Бывалые моряки нам крайне нужны. Но выбор корабля не может быть предоставлен вам.

– Вот как? Ну что ж, тогда я должен попытать счастья в другом месте, – сказал Боб, и лицо его гораздо полнее выразило разочарование, чем слова. – Конечно, мне очень хотелось служить под вашим командованием, капитан Гарди, ведь вы знали моего отца и всю нашу семью, и оба мы родом из здешних краев.

Слова Боба заставили капитана отнестись к его просьбе более внимательно.

– В деле вы хороший моряк? – спросил он раздумчиво.

– Да, сударь, по-моему, так.

– Проворный? Любите лазать по реям?

– Насчет последнего не скажу. Но, мне кажется, я достаточно проворен. Могу пройтись по нок-pee, если потребуется, перебраться с мачты на мачту по снастям и вообще могу проделать все не хуже других матросов, которые почитают себя проворными.

Капитан задал ему несколько вопросов по мореходству, на которые Боб, будучи, на его счастье, неплохо знаком с прямым парусным вооружением судов, ответил вполне сносно.

– Ну а уж если потребуется взять рифы на марселе, – добавил Боб, – не скажу, что возьму их с быстротой молнии, но, во всяком, случае, справлюсь с этим так, что они выдержат любой шторм. Наша «Черная чайка» довольно-таки поворотливая посудина, и когда мы, под всеми парусами, шли домой в конвое из Лиссабона, так не отставали от фрегата, который шел впереди под ветром. У нас на борту было достаточно матросов, чтобы брать рифы на марселе на манер военных кораблей, а ведь это редкость в наши дни, теперь ведь в торговом флоте бывалых моряков можно по пальцам перечесть. И еще я слышал, что моряки с кораблей с прямым парусным вооружением лучше других подходят для военного флота, потому как сразу годятся в дело. Так что, капитан, попади я на ваш корабль, – серьезно заключил Боб, – вы бы не сказали, что я совсем уж новичок. Но, конечно, если нельзя, так нельзя.

– Я, пожалуй, мог бы попросить, чтобы вас направили на мой корабль, Лавде, – с расстановкой произнес капитан, – и в этом случае вы туда попадете. Словом, я, пожалуй, попрошу, чтобы вас направили. Так что считайте этот вопрос решенным.

– Очень вам благодарен, – сказал Боб.

– Но вы отдаете себе отчет в том, что «Виктория» – это первоклассный корабль и что на этом корабле в отношении чистоты и порядка предъявляются очень строгие требования, гораздо более строгие, чем на многих других кораблях?

– Да, я это хорошо понимаю.

– Отлично. Надеюсь, что на борту военного корабля вы будете исполнять ваш долг так же добросовестно, как исполняли его на торговом бриге, ибо долг этот может оказаться весьма суровым.

Боб заверил, что исполнение своего долга будет его единственным стремлением, и, получив указание явиться на сторожевое судно, которое доставит его в Портсмут, направился к двери.

– В такую темную ночь вам нелегко будет добраться до Оверкомба, Лавде, – сказал капитан, взглянув в окно. – Я велю подать вам стакан грога, чтоб веселее было шагать по дороге.

С этими словами капитан покинул Боба, тот выпил принесенный ему грог и отправился домой. Если у него еще не совсем отлегло от сердца, то, во всяком случае, он был исполнен патриотического пыла, который нисколько не остыл за дорогу, тем более что, охваченный волнением, он шагал очень быстро и был весь в поту, когда отворил дверь отцовского дома.

На мельнице никто не ложился спать, поджидая Боба, и при его появлении все глаза – порядком сонные, так как время близилось к полночи, – устремились на него.

– Ну вот, я же говорила, что он скоро вернется! – радостно воскликнула Энн, вскакивая со стула. – Они все твердят, что вы были сегодня какой-то странный и молчаливый, Боб. Но ведь это неправда?

– Что с тобой, Боб? – спросил мельник, вглядываясь в физиономию сына, который появился в дверях с торжественным видом, словно священник со святыми дарами.

– Батюшки, да он в морской форме – совсем как в тот день, когда вернулся домой из плавания! – воскликнула миссис Лавде.

Теперь уже все заметили, что Боб намерен им что-то сообщить.

– Я уезжаю, – сказал он, присаживаясь к столу. – Меня берут на военный корабль, и, может быть, даже на «Викторию».

– Уезжаете… – чуть слышно прошептала Энн.

– Не придавайте этому значения, дорогая, – сказал Боб, почтительно касаясь ее руки. – И ты, отец, прошу, не принимай этого близко к сердцу. Когда здесь были вербовщики, надо было показать им, что я свободный человек, а теперь я хочу показать всем, что сумею выполнить свой долг.

На это никто из присутствующих ничего не ответил. Энн и мельник опустили глаза. Энн с трудом сдерживала слезы.

– Ну, прошу вас всех, не грустите, – продолжил Боб, – и не жалейте о том, что так получилось. И ты, отец, прошу, не гневайся на меня за то, что покидаю тебя и мельницу. Это мой долг. Вот уже три года, как мы и вся страна живем под страхом вторжения неприятеля; торговля затруднена, бедняки голодают, многие богатые люди становятся бедняками. Должно наступить избавление, и оно придет с моря. Я виделся с капитаном Гарди, и он берет меня на свой корабль.

– Капитан Гарди?

– Да. Я был у него в Постхеме: он остановился там у своих сестер, – прошелся пешком туда и обратно, и очень рад, что пошел. Я, можно сказать, и не надеялся, что он станет разговаривать со мной, однако он меня принял. И, между прочим, он помнит тебя, отец.

Тут Боб принялся рассказывать все по порядку и очень красочно описал свою беседу с капитаном; все слушали его, затаив дыхание.

– Что ж, если так надо, значит, так тому и быть, – с глубоким вздохом сказал мельник. – Только нелегко мне это: два сына у меня, а нет того, чтобы хоть один остался со мной чтобы помочь на старости лет, не кому.

– Не расстраивайся и не терзай себя понапрасну, – сказала миссис Лавде, стараясь его утешить. – Твои сыновья лишь орудие в руках Провидения, которое избрало их, чтобы покарать корсиканского людоеда и выполнить долг перед отчизной в эту тяжелую годину.

– Именно так, как вы изволили сказать, миссис Лавде, – заметил Боб.

– И он скоро вернется домой, – заверила дочь миссис Лавде. – И расскажет нам все, что ему довелось повидать, и как он помогал смести с лица земли эту чуму – Бонапарта, и как покрыл себя славой.

– Когда же ты отправляешься, сын? – спросил Лавде-старший.

– Завтра, если удастся. По дороге загляну в казармы к Джону, попрощаться, а когда доберусь до Портсмута…

Бурные рыдания, вырвавшиеся из груди Энн, заглушили его слова. Девушка до этой минуты сидела с виду совершенно спокойно, не отнимая своей руки у Боба. Миссис Лавде вскочила и бросилась к ней, но прежде чем успела вымолвить хоть слово, Энн овладела собой почти столь же мгновенно, как и поддалась горю, и сказала:

– Я совсем не против отъезда Боба: это его долг. Не думайте, Боб, что я хочу вас удержать!

И с этими словами она покинула гостиную и направилась в примыкающую к ней маленькую комнату, где они с матерью обычно занимались рукоделием. Через несколько минут Боб последовал за ней. Вернулся он очень взволнованный и печальный. Все поняли, что прощание было крайне мучительным для обоих.

– Она ушла к себе и больше не выйдет к нам сегодня, – сказал Боб.

– Но вы еще увидетесь с ней завтра до отъезда? – спросила миссис Лавде.

– Быть может. А быть может, и нет, – ответил Боб. – Отец, я прошу тебя и вас, миссис Лавде, ложитесь спать. А мне еще придется повозиться немного, собрать свои пожитки… Если услышите шум, не тревожьтесь: знайте, что это я.

Оставшись один, Боб сразу оживился и быстро, деловито произвел ревизию своего гардероба и прочих вещей. Когда его сундучок был упакован, все вещи, которые он решил оставить дома, уложены в комод, а все ненужное уничтожено, шел уже третий час ночи. Покончив с этим, Боб отправился спать и поднялся к себе так тихо, что только одна-единственная расшатанная ступенька скрипнула у него под ногой. В ту минуту, когда он проходил мимо спальни Энн, миссис Лавде, склонившись над дочерью, лежавшей в постели, спрашивала:

– Разве ты не увидишься с ним утром?

– Нет-нет! – отвечала Энн. – Лучше мне не видеть его больше! Я сказала ему, что, быть может, мы еще увидимся, но я не увижу его, не могу!

Утром, когда все поднялись, Боба уже и след простыл. Исчезать подобным образом было в его натуре: он избегал чувствительных сцен при расставании. Когда на мельнице сели за невеселый завтрак, Боб был уже в лодке бедмутского перевозчика, который доставил его к стоявшему на рейде сторожевому судну. Боб ухватился за трап, поднялся на борт и исчез. В тот же день корабль снялся с якоря, поставил бом-брамсель и взял курс на Портсмут. На борту его находилось пятьсот матросов: кто-то попал сюда по вербовке, кто-то добровольно; среди последних был и Роберт Лавде.