Обычная летняя суета понемногу улеглась, и последние две недели сентября протекали сравнительно тихо. А в начале октября королевское семейство покинуло курорт, и почти одновременно с ним снялся с места и немецкий легион вместе со всей артиллерией. Но драгуны все еще оставались в своих казармах в предместье города, и Джон Лавде приносил Энн каждый номер газеты, который ему удавалось где-нибудь раздобыть, особенно если в нем содержались какие-либо сведения о находящихся в плавании судах. Благодаря этому встречи их участились, и Джону в эти минуты порой приходилось нелегко: он испытывал неловкость и смущение, ибо не умел кривить душой, а должен был скрывать от Энн свою к ней любовь.

Интересы Энн не были теперь ограничены узким миром Оверкомба и близлежащего городка – они становились поистине общеевропейскими, но в течение всего октября о Нельсоне и его флоте, блокировавшем Кадис, не поступало никаких сообщений. По адресу Бонапарта отпускались обычные шутки – и с особенным удовольствием после того, как стало известно, что вся французская армия показала спину в Булони и отступила к Рейну. Затем стало известно о продвижении Бонапарта через Германию и вступлении в Австрию, но о «Виктории» не было ни слуху ни духу.

В начале осени Джон пришел с вестью, которая напугала и ошеломила Энн: австрийский генерал Макк сдался в плен со всей своей армией. Снова стали возрождаться прежние опасения, ожил страх перед вторжением неприятеля.

«Не утомленный ожиданием предстанет теперь перед нами тот, с кем нам предстоит сразиться, а окрыленный только что одержанной им победой», – писала газета. Впрочем, эти столь унылые напевы к концу той же недели сменились другими, звучавшими уже в мажорном тоне. В тот самый день, когда армия генерала Макка слагала знамена к ногам победителя, Боб Лавде и его товарищи нанесли Бонапарту такой удар, который навеки сокрушил его морскую мощь. На четвертый день после получения печальных известий о событиях в Австрии капрал Тьюлидж прибежал на мельницу сообщить о том, что в понедельник в одиннадцать часов утра в Фальмут прибыл лейтенант Лапенотьер со шхуны «Пикл» с донесением о морской победе и что все почтовые кареты на дороге между Уэссексом и Лондоном испещрены сделанными мелом надписями: «Великая победа!», «Ура! Ура!» – и другими в том же духе и весь народ в Оверкомбе в страшном волнении и жаждет узнать подробности.

В пятницу после полудня появился Джон и принес самые достоверные вести о Трафальгарской битве и смерти адмирала Нельсона. Капитан Гарди остался жив, хотя был на волосок от гибели: выстрелом сбило пряжку с его башмака. Прошел слух, что самое кровопролитное сражение разгорелось на борту «Виктории», однако списки убитых и раненых еще не были опубликованы – известно было только приблизительное количество жертв на некоторых кораблях.

Все небольшое семейство мельника проводило дни в мучительной неизвестности и в самом напряженном ожидании. Джон наведывался на мельницу каждый день, но прошло больше недели, прежде чем новые вести достигли Англии, но и эти сведения были очень скупы: стало известно только, что тотчас после сражения на море разыгрался шторм и многие трофеи погибли. Энн молча внимала этим сообщениям: лицо ее оставалось непроницаемым, но какой-то внутренний голос, казалось, нашептывал ей в уши, что Боба больше нет в живых. Мельник Лавде снова и снова ездил в Постхем к сестрам капитана Гарди узнать, не получили ли они каких-либо более надежных известий, чем эти случайно долетавшие до мельницы слухи, однако в семействе капитана также ничего не было известно, и никто не мог развеять тревоги мельника. А когда в конце ноября адмирал Коллингвуд опубликовал наконец список убитых и раненых, это ничем не помогло семейству Боба Лавде, так как в списке стояли лишь имена офицеров; друзьям же и близким рядовых матросов и солдат морской пехоты предоставлялось в то доброе старое время право узнавать о понесенных ими утратах любыми имевшимися в их распоряжении способами.

Чем сумрачнее и короче становились зимние дни, тем больше укоренялась в душе Энн уверенность в гибели Боба. Он был не из числа тех осторожных людей, которые не станут подвергать себя ненужному риску, а уже стало известно, что команда корабля «Виктория» потеряла сто пятьдесят человек убитыми и ранеными. Кто бы ни заглянул в эти дни в комнату Энн, он мог убедиться в том, что ее излюбленным чтением стала «Погребальная служба для тех, кто скончался в открытом море», начинавшаяся словами: «Мы предаем его тело глуби морской». В начале декабря несколько кораблей, овеянных славой победителей, возвратились в свой порт, но «Виктории» среди них не было, и многие считали, что этот благородный корабль, обессиленный жестоким сражением, затонул во время разыгравшегося вслед за битвой шторма. Так думали до тех пор, пока в городе и в порту не пронесся слух, что корабль этот видели в Ла-Манше. А через два дня «Виктория» вошла в Портсмутскую гавань.

После этого в газетах стали появляться письма оставшихся в живых моряков, однако от Боба не промелькнуло ни единой весточки, хотя Джон, продолжая неизменно приносить Энн газеты, неустанно следил за всеми сообщениями. Иной раз Джону приходило на ум, что брат его, быть может, цел и невредим, но, верный своему намерению отказаться от Энн и оседлой семейной жизни, сознательно не торопится сообщить о себе. Если это было действительно так, то Боб, по мнению Джона, поступал крайне опрометчиво: ведь достаточно было взглянуть на прекрасное лицо его жертвы, чтобы понять, как тяжко ей это состояние неизвестности, да и вся семья жила в постоянной тревоге.

Был погожий декабрьский день. Первый снежок только что лег на землю, и ветви яблонь в саду мельника обросли с одного боку белым пушком, хотя на верхушках более молодых деревцов еще трепетали последние листья. Какой-то невысокого роста человек в форме моряка королевского военного флота отворил калитку во двор мельницы и направился к дому. Но, увы, это был не Боб. Мельник поспешил выйти к нему навстречу и провел его в комнату, где уже собралось все семейство: Джон, миссис Лавде и Энн.

– Я с «Виктории», – сказал матрос. – Меня зовут Джим Корник. Ваш парень жив-здоров.

Все лишились дара речи, не в силах выразить свою радость и благодарность за принесенную весть; у старика мельника слезы выступили на глазах, и он отвернулся, чтобы справиться с охватившим его волнением, а Энн, которая сначала порывисто вскочила со стула, упала на него снова, словно не могла устоять на ногах, – столь бурный охватил ее восторг, заставив затрепетать с головы до пят.

– Я прибыл из Спитхеда в Постхем, – продолжал матрос, – а теперь направляюсь к своему отцу в Бедмут.

– А! Я знаю вашего отца – старого Джеймса Корника, – воскликнул трубач.

Старик Корник был тот самый моряк, который перевозил Энн на своем баркасе из Портленд-Билла через залив.

– Так у Боба нет ни царапины?

– Ни царапины, – подтвердил матрос.

Мельник бросился похлопотать об угощении для гостя, а Энн, жарко зардевшись, отошла в глубину комнаты. Безмолвно покачиваясь в кресле-качалке, она казалась в эту минуту живым воплощением безмятежного счастья и довольства. Она прислушивалась к словам моряка и утопала в волнах блаженства, которые уносили ее куда-то в лучезарную даль. Моряк и Джон продолжали беседу.

– Бобу пришлось крепко поработать, чтобы забаррикадировать клюзы перед боем, и наш капитан, да и сам адмирал, оба были очень им довольны. Когда адмирал уже поднимался по лестнице на шканцы, капитан что-то сказал Бобу, но я в это время находился чуть подальше, возле пушки, и не разобрал, что такое он ему сказал. Когда адмирала ранили, Боб увидел, как он покачнулся, и, подхватив его, отнес с помощью других матросов в кубрик. А потом он и еще несколько ребят перепрыгнули на палубу французского корабля, и все они были там, когда француз спустил свой флаг. Как они сражались, этого я сказать не могу, потому что ветер тут как раз упал, и в тучах дыма ничего нельзя было разглядеть. Но только все говорят о Бобе, и похоже, его произведут в офицеры.

Тут Джим Корник прервал свой рассказ, чтобы отхлебнуть глоток вина, и стало слышно, как Энн, замечтавшись в своем углу, что-то тихонько напевает про себя. Когда беседа между матросом, Джоном Лавде и мельником возобновилась, из глубины комнаты время от времени продолжали доноситься приглушенные напевы.

– A y нас тут болтали, будто «Викторию» разнесло в щепы, – сказал мельник.

– Разнесло в щепы? Поглядели бы вы тогда на этот корабль, так, пожалуй, сказали бы то же самое! Да, черт побери, он был совсем как старое корыто: в боках пробиты бреши, в вельсах застряло пушечное ядро, а паруса больше походили на силок для птиц! Весь обратный путь мы шли с фальшивой фок-мачтой, а кровь на палубах нельзя было отдраить ни горячей водой, ни холодной… Наш капитан только чудом уцелел, да и многие другие тоже; у капитана выстрелом сорвало с башмака пряжку: срезало, как бритвой, – но вы бы видели, какое у него было лицо в разгар битвы – прямо как выкованное из железа.

– А мы все надеялись получить письмо от Боба.

– Да, конечно, – сказал Джим Корник с добродушно-лукавой улыбкой, – но вы уж на него не обижайтесь. Правду сказать, он ведь помолвлен, как и многие другие ребята с нашего корабля… Барышня эта, которую он обхаживает там, в Портсмуте, – очень симпатичная особа, и, помяните мое слово, будет ему превосходной женой.

Миссис Лавде предостерегающе кашлянула.

– Обхаживает… женой… – растерянно пробормотал мельник.

Все невольно обернулись к Энн. Она вздрогнула так сильно, словно чья-то невидимая рука тряхнула ее за плечи. В ее глазах отразилось недоумение, а затем на какую-то секунду они утратили всякое выражение. Страшно побледнев, она поднялась и шагнула к матросу. Джон сделал робкую попытку удержать ее, но она отстранила его и прошла мимо.

– Вы говорите, что Роберт Лавде ухаживает за какой-то женщиной и собирается на ней жениться? – спросила она, не выказывая ни малейших признаков волнения.

– А я и не видел вас, барышня, – ответил Корник, оборачиваясь к ней. – Да, ваш братец присмотрел себе невесту, и надо сказать, что он вполне ее достоин. Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Ровно ничего. – Энн делано рассмеялась. – Но меня, конечно, все это очень интересует. Кто она такая?

– Дочь булочника и очень славная девушка. Молодой человек сделал совсем неплохой выбор, голубка.

– Она блондинка или брюнетка?

– Нет, пожалуй, волосы у нее светлые.

– Мне нравятся светлые волосы. А как ее зовут?

– Ее зовут Кэролайн. Но вам вроде как неприятно слушать об этом? Ежели так, то я…

– Да-да, – нетерпеливо перебил его Джон. – Дальнейшие подробности нас пока не интересуют.

– Неправда! Очень интересуют! – страстно воскликнула Энн. – Рассказывайте дальше, матрос. Кэролайн – какое красивое имя! Когда же они думают сыграть свадьбу?

– Я не поручусь, что день уже назначен, – сказал Джим, все еще не отдавая себе отчета в том, что его слова заставляют кровоточить сердце в чьей-то прекрасной груди. – Но поскольку ухаживание летит вперед на всех парусах, то свадьба, думается мне, не за горами.

– Если вы увидите его, когда возвратитесь назад, передайте ему мои искренние поздравления, – непринужденным тоном сказала Энн, направляясь к двери. – И скажите, – добавила она, и в голосе ее на этот раз прозвучала горечь, – что я была очень рада узнать о том, что он не терял времени даром после того, как столь удачно сумел избегнуть путешествия в царство теней! – С этими словами она вышла из комнаты, и вскоре издалека донеслось ее громкое пение, словно она хотела подчеркнуть свое безразличие к тому, что произошло:

– А ваша сестрица повеселела, услыхав эту новость, – заметил Джим Корник.

– О да, – мрачно пробормотал Джон, закусив нижнюю губу и уставившись в огонь.

– И не скажу также, – продолжал матрос с «Виктории», – чтобы ваш братец зафрахтовал себе суженую без всякого груза. Тут ему, признаться, повезло, ведь он мог подцепить какую-нибудь девицу и без гроша в кармане. Ну уж и погуляли же мы, когда сошли на берег! Все двери были для нас открыты! – С минуту Джим, казалось, предавался сладостным воспоминаниям, упиваясь воскресшей перед его мысленным взором картиной, затем осушил свою кружку и поднялся.

Мельник вышел проводить гостя до калитки; пение Энн только что замерло где-то вдали; Джон по-прежнему стоял возле камина, а миссис Лавде направлялась к двери, чтобы присоединиться к дочери, поведение которой породило в ней тревогу, и в эту минуту наверху раздался глухой стук, словно от падения тела.

Миссис Лавде бросилась вверх по лестнице с криком:

– Ах, недаром я боялась!

Джон устремился следом за ней.

Они почти одновременно вбежали в комнату Энн и увидели, что она без чувств лежит на полу. Джон, сжав побелевшие губы, поднял девушку, положил на постель и отошел к двери, уступив место матери, которая с пузырьком нюхательной соли в руке склонилась над Энн.

Обернувшись к Джону, миссис Лавде сказала:

– Это просто обморок, Джон, щеки у нее уже порозовели. Теперь оставьте нас. Я скоро спущусь вниз и сообщу, как она себя чувствует.

Джон вышел из комнаты. Когда он сошел вниз, его отец стоял возле камина. Моряка уже не было. Трубач тоже подошел к огню и молча стал возле отца, вцепившись рукой в каминную полку, так что побелели суставы.

– Мне послышался какой-то шум, когда я был в саду, – с тревогой сказал старик.

– Да, Энн в обмороке, – ответил Джон, – но миссис Лавде говорит, что она уже приходит в себя. Отец! – порывисто воскликнул Джон. – Боб жалкий, бесчувственный тупица! Когда-то он был неплохим малым, и было бы лучше, если бы он утонул тогда!

– Потише, потише, Джон, – сказал мельник. – Стыдись! Негоже так говорить о родном брате.

– Да всякое ж терпение может лопнуть. Силы небесные, какое каменное нужно иметь сердце, чтобы так поступать! Почему он не приехал домой? А если уж не мог получить отпуск, так почему не прислал письма? Это же бессовестно – так поступать с девушкой!

– Спокойней, спокойней! Мой сын исполнил свой долг перед родиной, и хотя между ним и Энн, похоже, и вправду что-то было, ее мать не раз говорила мне, когда у нас заходила об этом речь, что она и думать не хочет об их женитьбе, пока Боб не обоснуется окончательно на мельнице и не займется делом. И что ни говори, а, завоевав победу, можно позволить себе некоторые вольности. Погляди хоть на нашего адмирала.

Джон молчал и не сводил глаз с пылающих углей, но вот на лестнице послышались шаги миссис Лавде, и он поспешил к ней навстречу.

– Ей лучше, – сказала миссис Лавде. – Но сегодня она уже не спустится вниз.

Однако эти слова не успокоили бы Джона, если бы он мог слышать, какие стенания вырывались из груди несчастной девушки, когда она металась на постели, шепча:

– Только не это, только не это! Лучше бы он умер!