Беспокойство не позволило Энн оставаться слишком долго в стороне от происходящих событий. Она возвратилась на мельницу и увидела, что вербовщики стоят во дворе и обсуждают, что им теперь предпринять.

– Нечего тут зря время тратить, – сказал лейтенант. – Нам сегодня ночью надо еще побывать в двух деревнях, а самая ближняя отсюда мили за три. А здесь больше искать некого, и нам сюда незачем возвращаться.

Но когда они уходили, один из солдат, который все поглядывал на Энн и заметил ее волнение, сумел шепнуть ей, проходя мимо:

– Мы вернемся, как только рассветет. Это он так сказал, для отвода глаз. Спрячь-ка своего суженого подальше.

Они ушли тем же путем, каким явились, а немногочисленное семейство собралось вместе: миссис Лавде тоже встала, оделась и спустилась вниз. Состоялся довольно продолжительный, исполненный тревоги домашний совет.

– Кто-то донес на парня, – сказал мельник. – Иначе как бы они могли его разыскать, когда он уже год как с корабля!

Энн передала им слова добросердечного солдата, и, боясь, что Боб прячется где-нибудь в доме и днем вербовщики, вернувшись, обнаружат его, все принялись его звать и шарить по углам.

– В чем он был? – спросил мельник.

– В своем красивом новом костюме, – сказала миссис Лавде. – Боюсь, что теперь он совсем испорчен!

– И он ушел без шляпы, – добавила Энн.

– Ладно, – заключил мельник, – вы обе ступайте-ка к себе и ложитесь спать, а я его покараулю, и как только он появится – а уж, верно, ночью-то придет домой, – предупрежу, что они еще вернутся.

Энн и миссис Лавде поднялись к себе, а мельник пошел на мельницу и для виду занялся делом, но время от времени он оставлял лоток, выглядывал за дверь и обходил вокруг дома, однако нигде не было ни души. Энн тем временем, не раздеваясь, прилегла на постель; окно в ее комнате по-прежнему было открыто, и она чутко прислушивалась, не раздастся ли на дороге звук шагов, и со страхом ждала рассвета, а с ним – возвращения вербовщиков. Раза два за ночь она спускалась вниз, на мельницу, спросить отчима, не вернулся ли Боб, но всякий раз получала отрицательный ответ.

Вот уже начал белеть в темноте полог над ее кроватью и стали тускло поблескивать медные ручки комода – близился рассвет. В серой зыбкой полутьме Энн встала, надела шляпку и решила сама обследовать усадьбу, прежде чем вернутся вербовщики. Она вышла из дому в холодное одиночество занимающейся зари, поднялась на мост и окинула взглядом дорогу, убегавшую вправо и влево. Дорога была так же пустынна, как и ночью, и эта тишина и безлюдье еще сильнее ощущались сейчас, когда затих стук мельничного колеса. Мельник, прождав до трех часов ночи, решил, что сын уже не вернется, остановил мельницу и лег спать. В пыли на мосту видны были следы солдатских сапог, и все они вели от мельницы: значит, вербовщики еще не приходили.

Внезапно Энн услышала какой-то шорох за спиной и, обернувшись, увидела приближавшуюся к ней женщину. Шла она очень быстро, и Энн с изумлением узнала Матильду. Движения ее были судорожны, бледное лицо казалось изможденным, холодный призрачный свет утра делал ее похожей на привидение, а толстый слой пыли на башмаках не оставлял сомнений в том, что она шла пешком от самого Бедмута.

– Были здесь вербовщики? – задыхаясь, спросила Матильда. – Если не были, так сейчас придут!

– Они уже были.

– И взяли его? Ох, я опоздала!

– Нет, но они вернутся. А почему вы…

– Я хочу помочь спасти его. Можем мы спасти его? Где он?

Энн посмотрела Матильде в глаза: не могло быть сомнения в том, что эта женщина говорит правду.

– Я не знаю, – сказала Энн. – Вот сама пытаюсь разыскать его, пока они не явились.

– Позвольте мне помочь вам! – воскликнула терзаемая раскаянием Матильда.

Не возражая, но и ничем не изъявив своего согласия, Энн повернулась и направилась в глубь двора.

Матильда тоже немало натерпелась за эту ночь. Едва она рассталась с Фестусом, как совершенно иные чувства пробудились в ее сердце, заставляя горько сожалеть о том, в чем только что принимала участие. Раскаяние ее росло с каждой минутой, и, в конце концов, не в силах терпеть эту муку, поднявшись среди ночи, поспешила на мельницу, дабы узнать правду, хотя бы самую страшную, а если возможно, то и предотвратить беду, которая в первую очередь была делом ее же рук.

Обшарив все примыкающие к усадьбе луга, Энн направилась в сад. Тропинки казались серыми от росы. Энн шла, внимательно ко всему приглядываясь, и ей показалось, что кто-то уже прошел здесь раньше. В самой глубине сада за сплошной стеной лавров, тисса и ракитника, самостоятельно вторгшихся сюда и весьма буйно разросшихся, стояла садовая скамья, а на ней лежал Боб и спал крепким сном.

Волосы его слиплись от сырости, и сверкавшие, словно зеркало, пуговицы кафтана и пряжки башмаков затуманились от росы. Эта предательская влага не пощадила даже его новые золотые брелоки, а жабо и концы муслинового шарфа вяло обвисли, как морские водоросли. По всему было видно, что он лежит здесь уже давно. Энн потрясла его за плечо, но он не проснулся; дыхание его было тяжелым и прерывистым.

– Боб, проснитесь, это я, Энн! – с простодушной мольбой произнесла девушка и тут же, испуганно обернувшись, посмотрела на Матильду.

– Вам нечего меня бояться, – успокоила ее та и с горечью добавила: – Я теперь на вашей стороне. Постарайтесь его разбудить.

Энн снова потрясла Боба, но он не просыпался, и только тут заметила запекшуюся у него на лбу кровь.

– Мне кажется, я слышу шаги! – воскликнула Матильда, бросаясь к Бобу и тоже пытаясь его разбудить. – Его опоили чем-то или ударили и оглушили! Невозможно привести его в чувство!

Энн подняла голову, прислушиваясь. С дороги, которая вела в восточном направлении, донесся мерный стук сапог.

– Они возвращаются! – воскликнула Энн, судорожно стиснув руки. – Они заберут его, да еще в таком состоянии! Он не открывает глаз… Нет, все бесполезно! Господи, что же нам делать?

Матильда, ничего не ответив, нагнулась и попыталась приподнять конец скамьи, на которой лежал Боб.

– Не так уж и тяжело. Вы беритесь за тот конец, а я – за этот. Мы отнесем его куда-нибудь и спрячем.

Энн тотчас взялась за другой конец скамьи, и они медленно направились со своей ношей к боковой калитке, и добрались до нее в ту минуту, когда сапоги вербовщиков уже стучали по мосту, откуда до мельничного двора было рукой подать, но живая изгородь и деревья сада скрывали его от глаз женщин.

– Нам надо спуститься туда, в поле, – задыхаясь, предложила Энн.

– Нет! – отвечала Матильда. – Выпала роса, и они легко найдут нас по следам. Надо выйти на дорогу.

– Но ведь по этой дороге они и пойдут, после того как обыщут мельницу.

– Ничего не поделаешь, придется рискнуть.

Они вышли на дорогу и молча зашагали дальше. Время от времени они останавливались, чтобы отдохнуть, и принимались трясти Боба, но все их усилия разбудить его были тщетны, и тогда они снова хватались за скамейку. Через пару сотен ярдов Матильда заметно начала терять силы и спросила:

– Неужели здесь поблизости негде укрыться?

– Разве что вон там – в поле, среди колосьев.

– Это слишком далеко. А поближе ничего нет?

И Матильда указала на колючий кустарник на берегу речки, неподалеку от моста, к которому вела дорога.

– Там кустарник недостаточно густой, – заметила Энн.

– Давайте спрячем его под мостом, – предложила Матильда. – У меня нет сил идти дальше.

Они дошли до проема в изгороди, через который скотину гоняли на водопой, спустились к реке, ступили в илистую воду и побрели в ней по щиколотку. Пройти несколько шагов вверх по течению и, низко пригнувшись, забраться под мост было уже делом двух-трех минут.

– Если они вздумают заглянуть сюда, мы пропали, – пробормотала Энн.

– На мосту нет перил, так что они вполне могут пройти, не заглянув под него.

Женщины стояли в напряженном ожидании, почти касаясь головами влажных опор, а у их ног пенилась сильно обмелевшая за лето речушка. Некоторое время ничего, кроме журчания воды вокруг своих щиколоток и ножек скамейки, они не слышали. Энн больше всего боялась теперь, как бы Боб не проснулся раньше времени, прежде чем прекратятся поиски: ведь он мог с обычной для него беспечностью почесть унизительным сидеть под мостом в ожидании, пока минует опасность; мог выскочить очертя голову и попасть прямо в лапы вербовщиков.

Прошло минут пятнадцать, и по долетавшему до них шуму они пришли к заключению, что вербовщики снова обшарили всю мельницу и с этим покончено. Хорошо знакомый им дробный стук шагов все приближался и, наконец, таким гулом отозвался у них над головой, что они поняли: отряд вербовщиков основательно пополнился. Солдаты прошли по мосту, и шаги их стали мерно затихать в отдалении; видимо, ни одному из них не пришло в голову заглянуть под мост.

Молчание нарушила Матильда:

– Хорошо бы узнать, не оставили ли они кого-нибудь для слежки.

– Я пойду посмотрю, – предложила Энн. – А вы не уходите, пока я не вернусь.

– Нет, больше я ничем помочь вам не могу. Когда вы возвратитесь, меня здесь уже не будет. Сделайте мне одно одолжение. Если у вас с ним все пойдет как надо и он на вас женится… Не пугайтесь – у меня совсем другое на уме. Словом, когда вы станете его женой, расскажите ему, кто помог вам принести его сюда. Только никогда не упоминайте моего имени при других членах вашего семейства.

Энн молча пристально посмотрела на Матильду и пообещала исполнить ее просьбу, затем, по щиколотку в воде, стала выбираться из-под моста.

Матильда постояла немного, глядя на Боба и как бы прощаясь с ним, а затем, повинуясь внезапному порыву, наклонилась и легко коснулась губами его щеки.

– Как вам не совестно! – с упреком вскричала Энн. Выходя из-под моста, она обернулась и успела все заметить.

Матильда вспыхнула и с презрением бросила:

– Ревнивая девчонка!

Энн хотела было ответить ей, но передумала, молча выбралась на берег и поспешила на мельницу.

В саду никого не было и она заглянула в окно. Ее мать и отчим сидели за столом.

– Все ушли? – негромко спросила Энн.

– Да. Они не слишком нас тревожили, хотя прошлись по всем комнатам и обыскали сад, где заметили какие-то следы. Сегодня ночью им посчастливилось набрать человек пятнадцать-двадцать в других деревнях, подальше от побережья, так что неудача с Бобом огорчила их не слишком. Но хотелось бы мне знать, черт побери, где прячется этот бедолага!

– Идемте, я вам покажу.

В двух словах Энн пояснила, что и как, и мельник с Дэвидом поспешили за ней. Приподняв край платья, она ступила в воду, не без тревоги высматривая Матильду, но актриса уже исчезла, а Боб все так же неподвижно лежал на скамейке.

Его вытащили из-под моста, побрызгали в лицо водой, он пошевелился, но и тут не пришел в себя, а очнулся окончательно лишь после того, как его внесли в дом. Здесь он открыл глаза, увидел склонившиеся к нему лица и попытался собраться с мыслями.

– Все в порядке, мой мальчик, – сказал Лавде-старший. – Что с тобой приключилось? И где ты эдак рассек себе лоб?

– Ага… Теперь я припоминаю, – пробормотал Боб, ошеломленно озираясь по сторонам. – Я упал, спускаясь по фалу с марселя… Снасть, понимаете ли, была слишком коротка… вот и упал, голову расшиб. Но надо было уходить. А когда вернулся, решил, что не стоит вас тревожить, и прилег, чтобы отоспаться после вахты, но голова так трещала, что я нипочем не мог уснуть. Тогда я сорвал несколько маковых головок – вспомнил, что слышал, будто мак здорово помогает уснуть, особенно когда что-нибудь болит, – ну и съел весь мак, какой попался мне под руку, и тут же распрекрасно заснул.

– А я-то думала, куда это подевались все головки! – воскликнула Молли. – Гляжу – все оборваны!

– Но вы же могли и вовсе не проснуться! – сказала миссис Лавде, всплеснув руками. – А как сейчас? Болит у вас голова?

– Я что-то сам не пойму, – ответил Боб, прикладывая руку ко лбу и, казалось, опять засыпая. – А где эти ребята, что хотели взять нас на абордаж? При таком попутном ветре… И море что надо… Мы легко можем от них удрать. Травить брасы на левом борту… Привести ее к ветру…

– Боб, милый, вы уже дома! – сказала Энн, наклоняясь к нему. – А вербовщики ушли.

– Давай-ка наверх: ты, видать, еще не проспался, – решил его отец, и Бобу помогли добраться до постели.