На первый взгляд могло бы показаться, что Джон Лавде с поразительной легкостью добился желаемого. Появляясь на мельнице раза два в неделю, он с необыкновенным увлечением сообщал Энн и Бобу всевозможные новости, и ему удавалось мгновенно заразить всех своим весельем, хотя у самого было совсем не весело на душе. Он никому не рассказал о стычке с Фестусом и только мимоходом обмолвился Энн о том, что предполагал встретиться с ним, но свидание, увы, не состоялось. В тот вечер, когда король снова посетил свою летнюю резиденцию на берегу моря, Джон появился на мельнице, остался ужинать и описал королевский кортеж, толпы разодетых придворных, сопровождавших короля повсюду, пышную иллюминацию и светящиеся транспаранты, упомянув и о количестве сальных свечей, сожженных для этой цели.

После ужина Боб вышел в сад, чтобы притворить ставни, которые, как не раз случалось, еще не были затворены, хотя в доме уже зажгли огонь. Все разошлись, за столом оставался один Джон, и когда Боб приблизился к окну, его поразила произошедшая с братом перемена. Во время ужина Джон, как обычно, весело и беспечно болтал с Энн, и тем более странно было видеть, каким мрачным стало теперь его лицо. С минуту он сидел в глубокой задумчивости, затем достал из нагрудного кармана какое-то письмо, с нежной и чуть смущенной улыбкой – словно стыдясь своей слабости – прижал его к губам и тут же спрятал обратно. Это было письмо Энн, которое она послала ему в Эксонбери.

Боб был озадачен. И тут впервые в душу его закралось подозрение: а что, если Джон по своей доброте и любви к нему делает вид, будто чрезвычайно рад всему происходящему и всем доволен, в то время как на самом деле это совсем не так? Боб намеренно громко хлопнул ставней. Джон тотчас встал и вышел в сад, и Боб подошел к нему.

– Послушай, Джон, – сказал бесхитростный моряк, – мне до смерти жалко, что я так нехорошо поступил.

– О чем ты? – уточнил брат.

– Что я стал ухаживать за нашей малюткой Энн. Ты понимаешь, Джон, мы с ней вместе росли, и как-то так само собой получилось, что я стал вроде как ее кавалером. Но сейчас я подумал, что ведь, пожалуй, ты больше имеешь на нее прав, и если это так, Джон, я не хочу стоять на твоем пути. Я… Она для меня не так уж много значит, понимаешь ли… Не слишком много, во всяком случае… и я вполне могу ее уступить. Ничего такого серьезного между нами нет. Право, Джон, ты попробуй поухаживай за ней, а я подыщу себе кого-нибудь еще… – До этого акта самоотречения Боб даже не подозревал, что так сильно любит Энн.

– Да нет, Боб, ты ошибаешься, – сказал трубач, сразу разгадав притворство. – Поначалу, увидав ее, я, конечно, был восхищен… Я и сейчас восхищаюсь ею, она очень мне по душе. Скажу тебе, Боб: она настолько мне по душе, что я буду рад, если ты на ней женишься.

– Но как же так? – удивился Боб. – Мне показалось, что ты очень печален, и вид у тебя был такой, словно ты влюблен. Сказать по правде, я видел, как ты доставал из кармана какое-то письмо. Ну я забеспокоился и решил поговорить с тобой.

– А, теперь понимаю! Но ты ошибся! – принужденно рассмеялся Джон.

В эту минуту супруги Лавде, решив прогуляться в сумерках по саду, проходили мимо. Миссис Лавде словоохотливо рассказывала о том, что происходит сейчас в Бедмуте, ибо в те дни это у всех было на языке.

– И говорят, театральный зал покрасили заново, – говорила миссис Лавде, – и пригласили на этот сезон новую труппу с самыми хорошенькими актрисами.

Когда они удалились, Джон сказал:

– Я и в самом деле влюблен, Боб, но только не в Энн.

– Вот как! В кого же тогда? – обрадованно спросил моряк.

– В одну актрису, – ответил Джон, провожая взглядом удаляющиеся фигуры супругов Лавде. – Прелестная женщина, должен признаться. Но не будем больше говорить об этом… это меня смущает.

– В актрису? – Боб от удивления разинул рот.

– Но, прошу тебя, никому ни слова! – настойчиво проговорил трубач. – Я не хочу, чтобы об этом знали.

– Нет-нет, конечно, не скажу… А ты не откроешь мне, как ее зовут?

– Нет, Боб, пока нет. Я еще не могу тебе этого сказать. – И на сей раз Джон не погрешил против истины, ибо не знал имени ни одной актрисы на свете.

Когда Джон ушел, Боб, чрезвычайно взволнованный, поспешил к Энн, которую нашел на вершине одного из ближайших холмов, где дневной свет уже таял тоже, сменяясь мраком.

– Вы не слишком спешили сюда, сударь, – сказала она тоном шутливого укора.

– Да, я задержался, сокровище мое, и вы будете очень обрадованы, узнав, по какой причине. Я проник в эту тайну: узнал, почему он такой странный, и все такое прочее…

Энн, казалось, была ошеломлена.

– Он влюблен по самые мачты! И мы должны помочь ему, не то он впадет в меланхолию и может совсем свихнуться.

– Мы должны ему помочь? – растерянно повторила Энн.

– Он потерял голову из-за одной бедмутской актрисы, а она, как видно, пренебрегает им.

– О, как я рада! – воскликнула Энн.

– Вы рады, что ему так не повезло?

– Нет, я рада, что он так благоразумен. Сколько времени прошло со дня ложной тревоги?

– Полтора месяца, моя прелесть. А почему вы спрашиваете?

– Скажите, Боб: это достаточный срок для мужчины, чтобы все позабыть?

Энн все еще находилась под впечатлением того, что поцелуй Джона отнюдь ей не пригрезился.

– Как сказать: некоторые мужчины, пожалуй, могут, – рассудительно ответил Боб. – Я бы не смог. Джон, возможно, может. Я бы не смог забыть вас, даже если бы прошло в сто раз больше времени. Вы знаете, Энн, я уж было подумал, что мой брат влюблен в вас. У меня просто камень с души свалился, когда он сказал, что совсем о вас не думает.

– Он так сказал?

– Да. И заверил меня, что его сердце безраздельно принадлежит одной хорошенькой актрисе – только ей и никому больше.

– Как бы мне хотелось на нее поглядеть!

– Да, и мне тоже.

– Пожалуй, было бы лучше, если бы он полюбил кого-нибудь из наших деревенских девушек: тут нам по крайней мере все известно – в какой семье они росли, и все прочее. Но раз уж он сделал выбор, надеюсь, что все придет к благополучному концу. Как быстро это произошло! Право же, мне очень хотелось бы на нее поглядеть.

– Но я даже не знаю, как ее зовут. Джон ужасно скрытен, не желает ничего про нее рассказывать.

– Давайте пригласим его пойти с нами в театр! А там будем наблюдать за ним, и, верно, легко догадаемся, в какую из актрис он влюблен. Потом мы все про нее разузнаем, и если это хорошая девушка, пригласим ее в гости и таким образом поможем Джону. Он был очень весел последнее время – видимо, надеялся на взаимность, – но порой веселость сменялась унынием, а это значит, что на его пути возникали трудности.

Боб нашел эту затею превосходной и решил осуществить ее без промедления. Энн сгорала от любопытства: в самом ли деле у Джона появилась новая привязанность. Вся эта история очень ее удивила.

Конечно, это возможно – ведь уже шесть недель минуло с тех пор, как Джон один-единственный раз показал, что его былое увлечение ею еще живо, и мало ли что может за такой срок произойти с сердцем солдата, который на то и солдат, чтобы, кочуя с места на место, оставлять позади себя обманутых девушек.

С того вечера Джон почти месяц не наведывался на мельницу, и это лишний раз убедило Боба в том, что сердечные привязанности брата не сосредоточены исключительно на обитателях отчего дома. Когда же Джон наконец появился снова и услышал предложение посетить театр, то, вопреки ожиданиям Энн, нимало не был смущен.

– Конечно, Боб, я совсем не прочь пойти в театр, – с жаром сказал он. – А кто еще пойдет?

– Еще Энн, – ответил Боб, и только тут трубач заметил, что все словно чего-то от него ждут.

Он встал и, отведя брата в сторонку, сказал с некоторым замешательством:

– Отлично, значит, пойдем вместе. Поскольку я знаком с одной из… Ну, словом, я могу провести вас бесплатно. Короче, предоставь это мне: я все устрою.

– Ну конечно. Я даже удивлялся, почему ты сам не предложил нам этого раньше, Джон, чтобы мы могли на нее поглядеть.

– Да, я должен был бы это сделать. Но я устрою вас на королевский спектакль. Только уж ты не заставляй меня показывать вам ее, Боб. По некоторым причинам мне бы этого пока не хотелось.

– Нам хватит и собственной смекалки, – заверил его брат.

Когда доблестный трубач ушел, Энн заметила:

– Как он переменился, Боб. Я наблюдала за ним. Он не выказал ни малейшего волнения, когда вы внезапно заговорили о том, что должно было затронуть самые чувствительные струны его сердца.

– Да, верно, у него дело не пеленгуется, – согласился моряк.