Энн в ужасе стала мысленно искать выход из этой ловушки. Верхние окна домика не имели крепких запоров и никак не могли помешать Фестусу проникнуть внутрь. Энн поняла, что надо бежать, не теряя ни секунды, и кинулась вниз, распахнула дверь, но тут же, невзирая на обуявший ее страх, сообразила, что ей никак не удастся скрыться от Фестуса на этом пустынном пространстве, – ведь ему ничего не стоит вскочить в седло и поскакать за ней. Его лошадь по-прежнему была привязана к ограде за углом. Если бы она успела отвязать ее и отогнать подальше, прежде чем Фестус вернется, тогда ему было бы труднее догнать ее. Энн взобралась на пригорок, и ей удалось отвязать лошадь, после чего, вытащив свой муслиновый платочек, она начала махать им перед глазами животного, стараясь его напугать, но доблестный рысак не двинулся с места и даже не моргнул глазом. Энн повторила свои манипуляции, но они, по-видимому, не пугали жеребца, а даже доставляли ему удовольствие. Тут Энн услышала у себя за спиной крик, обернулась и увидела, что ее преследователь, выскочив из-за угла дома, бежит к ней.

– Я знал, как выманить мышку из норки! – торжествуя, выкрикнул Фестус.

Вместо того чтобы отправиться за лестницей, он просто спрятался за домом, рассчитав, что Энн непременно спустится вниз.

Бедняжка Энн перепугалась насмерть. Пригорок, на котором она стояла, был довольно высок, а животное казалось кротким, как овечка. С решимостью, присущей Энн в критические минуты, она схватила поводья, бросилась на овчину, служившую седлом, и уцепилась за гриву. Изумленное животное мотнуло головой, фыркнуло, повело ушами и, взяв с места в галоп, припустилось через холмистую равнину.

– Мать пресвятая богородица! – в ужасе пролепетал Фестус, глядя вслед уносящейся от него Энн. – На Чемпионе! Да ведь она свернет себе шею, а меня будут судить за преднамеренное убийство, и славное имя Дерримена покроется позором!

Чемпион шел ровным галопом, но помимо этого ничего себе не позволял. Начни он лягаться или вставать на дыбы, Энн со всего маху грохнулась бы об землю, и все самые худшие опасения Дерримена оправдались бы. Но спокойный, хотя и быстрый галоп коня был довольно безопасным, и, лежа, зажмурившись, на его спине, Энн почти не испытывала ни толчков, ни страха. Невзирая на рискованность своего положения, она пугалась лишь при виде камней, травы и других предметов, бешено проносившихся мимо, стоило ей на секунду открыть глаза (что она позволяла себе не чаще двух раз в минуту) или почувствовать, как страшно раскачиваются стремена, и подумать о том, что предмет, который колотит ее по колену, это чехол карабина, а локоть ей царапает кобура пистолета.

Они быстро пересекли безлесную равнину, и Энн поняла, что конь держит путь домой. Когда они стали приближаться к гористой возвышенности, за которой лежало взморье, Чемпион, уже порядком взмокший и начавший храпеть, обессилев, перешел с галопа на быструю, но тряскую рысь. Тут Энн сразу почувствовала, что теперь ей долго не продержаться: по сравнению с этим испытанием галоп был детской забавой. Узкая лощина уже пошла круто в гору, и Энн, собравшись с духом, приготовилась свалиться с лошади. Над перевалом появилась движущаяся точка, которая стала расти, вытягиваться и превратилась в верхнюю половину туловища какого-то человека, а человек оказался солдатом. Энн, болтаясь на спине лошади, видела его лишь краем глаза, но, хотя она и очень боялась, что это может быть француз, коня она боялась больше, чем француза, а Фестуса – больше, чем коня. Поэтому, когда солдат подошел ближе, она крикнула, собрав остаток сил:

– Остановите его! Остановите!

Солдат, немало пораженный при виде строевого коня с ворохом каких-то дамских тряпок на спине, уже двинулся ему наперерез, преграждая дорогу, а теперь стал прямо на его пути, раскинув руки наподобие придорожного католического креста. Чемпион подбежал ближе, прянул в сторону и внезапно стал как вкопанный; неожиданный толчок сбросил Энн на землю. Столь вовремя подоспевший избавитель шагнул к Энн, помог ей подняться на ноги, и она увидела перед собой Джона Лавде.

– Вы не ушиблись? – спросил он испуганно, при виде ее падения с лошади став белее мела.

– О нет! Нисколько, – с наигранной бодростью сказала Энн, оправляя платье и стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло.

– Но как вы сюда попали?

– Ну вот, он убежал! – воскликнула она вместо ответа, следя глазами за Чемпионом, который, обойдя Джона, торжествующе затрусил дальше, в сторону Оксуэлла.

– А чья это лошадь, и как вы на ней очутились?

– Сейчас я вам все расскажу.

– Слушаю.

– Я… Нет, не могу вам этого сказать.

Джон пристально взглянул на нее и промолчал.

– А как вы попали сюда? – спросила Энн. – Это правда, что французы и не высаживались вовсе?

– Правда. Тревога была ложной. Я вам потом все объясню. У вас очень утомленный вид, вам нужно немного отдохнуть. Давайте посидим на этом пригорке.

Джон помог ей сесть и начал свой рассказ, но его рассеянный взгляд говорил о том, что мысли его все еще заняты ее таинственным появлением верхом на лошади.

– Мы прибыли в бедмутские казармы сегодня утром и должны простоять там все лето. Мне не удалось заранее сообщить об этом отцу. Однако слух о высадке французов не имеет к этому никакого отношения, и мы ничего об этом не знали, покуда на дороге не появились беженцы, но полковник сразу сказал, что слух ложный: Бонапарта даже нет сейчас в Булони. Я обеспокоился за вас – ведь эти слухи могли здорово вас напугать, – поэтому поспешил в Оверкомб, лишь только получил возможность покинуть казармы.

Энн слушала его, не проронив ни слова, вдруг покачнулась и обессиленно припала к его плечу. Поспешно оборотившись к ней, Джон увидел, что она в обмороке. Первым и естественным побуждением его было, разумеется, подхватить ее и прижать к себе. Поблизости не было даже воды, и он не мог придумать ничего лучшего, как заботливо и нежно держать ее в объятиях, пока не очнется. И, конечно, ничего более приятного он не мог себе и пожелать.

И снова перед ним встал вопрос: что же все-таки произошло?

Он ждал, когда Энн очнется, и смотрел на ее устало смеженные веки и два темных полукруга ресниц, опущенных на щеки, чья безупречная округлость сейчас больше, чем когда-либо, поражала своим совершенством, ибо привычный румянец уступил место призрачной бледности, и лицо Энн казалось прозрачным, как окружающий воздух. Крутые завитки волос на лбу и шее, обычно похожие на тугие спирали, развились во время ее бешеной скачки и висели свободными прядями. Долгие месяцы, проведенные с Энн в разлуке, Джон жил мечтой об этой встрече, и вот, охваченный благоговейным восторгом, наклонился и нежно ее поцеловал.

В ту же секунду Энн очнулась и пробормотала, проводя рукой по лицу:

– О, мистер Дерримен, никогда, никогда!

– Я так и знал, что тут без него не обошлось, – сказал Джон.

Энн открыла глаза, отстранилась и уставилась на него, а потом спросила дико озираясь по сторонам:

– Что со мной?

– Вы не совсем здоровы, дорогая мисс Гарленд, – дрожа от волнения, ответил Джон, взяв ее за руку.

– Я не больна, просто очень устала, – сказала Энн. – Давайте пойдем. Далеко ли отсюда до Оверкомба?

– Примерно с милю. Но скажите: ведь вас кто-то обидел, напугал? Кажется, я знаю кто: это Дерримен, и лошадь была его. Я прав?

Энн задумалась, потом сказала:

– Да, но пообещайте, что мы подумаем вместе, как лучше поступить, а пока вы не скажете ничего ни моей матери, ни своему отцу. Я не хочу их тревожить, и не дай Бог из-за меня разладятся деловые отношения, которые уже столько лет существуют между вашей мельницей и усадьбой.

Джон выполнил ее просьбу, и Энн поведала о своих приключениях. Кровь бросилась ему в лицо, пока она говорила, и, закончив, Энн прибавила:

– Ну вот, вы разгневаны. Только не натворите чего-нибудь ужасного, прошу вас! Не забывайте, что Фестус, вероятно, унаследует от своего дядюшки Оксуэлл, хотя с виду они как будто и не ладят, а мельница может перейти к Бобу, и им не следует враждовать друг с другом.

– Это верно: я ничего не скажу Бобу, но предоставьте мне разделаться с Деррименом. Где он может быть сейчас? Вероятно, отправился к себе? Я провожу вас до дому, а потом займусь им… Все будет тихо, спокойно… Увидите, он ни словом об этом не обмолвится.

– Вы просто усовестите его, хорошо? Быть может, он немного одумается тогда.

Они шли рядом, и Джон чувствовал себя наверху блаженства.

– Вообще-то я хотел разыскать вас, чтобы поблагодарить за ваше милое, чудесное письмо.

– Да, я написала вам, – смущенно проговорила Энн, начиная понимать, что совершила ошибку. – Мне было неприятно, что я несправедливо осудила вас.

– А я, пожалуй, даже рад, что так произошло, – весело возрозил Джон, – иначе я бы не получил этого письма. Я перечитывал его пятьдесят раз на дню.

От этих слов Энн стало совсем не по себе, и почти всю оставшуюся дорогу они шли молча. Когда же внизу, в долине, показались мельничные трубы, Джон сказал, что теперь должен ее покинуть.

– Вы хотите вернуться и подвергнуть себя опасности из-за меня?

– Едва ли мне может грозить большая опасность от такого малого, как этот Дерримен, – с улыбкой сказал Джон.

– Да, конечно, – с неожиданной беспечностью согласилась с ним Энн.

Необходимо было вывести Джона из заблуждения, и с этой целью для начала надо было хотя бы сделать вид, будто ее совершенно не тревожит, если он будет из-за нее рисковать жизнью. Когда дружеские чувства принимаются за любовь, показное безразличие призвано замаскировать дружеские чувства.

И Энн позволила Джону уйти, прибавив, чтобы поскорее возвращался, и начала спускаться с холма, а он повернул обратно.

Весь день и почти весь вечер драгун провел в бесконечных и довольно утомительных поисках Фестуса Дерримена. Часа через два после встречи с Энн он, пересекая равнину, увидел Молли и миссис Лавде. Двуколку удалось починить, тревога, как выяснилось, была ложной, и оставалось только весело и благополучно возвратиться домой, если бы не исчезновение Энн, которое чрезвычайно их испугало. Джон в двух словах объяснил им, что Энн добралась до дому на попутной повозке, и отправился дальше своим путем.

Сам же достойный объект его упорных поисков тащился тем временем домой пешком, расстроенный потерей своего строевого коня, обремененный саблей, ремнем, ботфортами и полной походной формой, и в бедственном своем состоянии и думать забыл об Энн Гарленд и грозящих ей опасностях.

Слева и справа вдоль дороги, по которой шагал Дерримен, тянулась высокая насыпь, и он, притомившись шагать по твердому, выбитому тракту, решил от нечего делать взобраться на насыпь и тут заметил какого-то старика, который присел, как видно, отдохнуть и задумался, уставившись на пыльную дорогу. Сразу узнав в этой почтенной фигуре своего дядюшку, Фестус тихонько подкрался по насыпи к нему сзади, так что оказался прямо над ним. Дядюшка был облачен в вылинявшие нанковые штаны, забрызганные грязью чулки, выцветшую уныло-желтую шляпу и кафтан, бывший когда-то небесно-голубым, но отслуживший свое на плечах пугала и теперь больше похожий на тряпицу, высушенную после варки в ней пудинга. Старик возвращался к себе в усадьбу, которую покинул утром вслед за племянником, чтобы спрятаться в дупле дерева, милях в двух от дома. Это дерево стояло на возвышенности, усадьба хорошо была оттуда видна, и дядюшка Бенджи, забравшись внутрь этого естественного укрытия, мог спокойно наблюдать за покинутой резиденцией, что он и делал, пока из отдельных случайно до летавших до него сведений, которыми обменивались прохожие, не уразумел, что тревога была по меньшей мере преждевременной, после чего рискнул выглянуть снова на свет божий.

Он сидел погруженный в раздумье, чертил палкой на пыльной дороге какие-то линии и что-то бормотал себе под нос. Затем встал и, не оборачиваясь, побрел дальше. Любопытство заставило Фестуса спуститься с насыпи и поглядеть на оставшийся на дороге чертеж. Он увидел овал, пересеченный двумя диагоналями, и в точке пересечения небольшой квадрат. Одна диагональ была помечена числом 20, а другая – 17, по краям чертежа стояли буквы, обозначавшие стороны света.

«Совсем уже рехнулся, что ли?» – с высокомерной жалостью подумал Фестус, припомнив, что эти самые числа бормотал старик дома поутру. Не видя в них никакого смысла, Фестус прибавил шагу, подкрался на цыпочках к своему почтенному родственнику и в виде приветствия ущипнул его сзади. Испуганный старик завертелся на месте как волчок, а увидев племянника, воскликнул:

– Как! Это ты, Фести? Так ты все-таки жив? Не убился, когда конь тебя сбросил?

– Нет, дядюшка, а с чего вы это взяли?

– Чемпион проскакал мимо меня примерно час назад, когда я сидел в своем укрытии… Вот ведь жалкая моя душонка: до чего доводит меня робость – французам же как есть нечего у меня взять… Чемпион скачет, стремена болтаются, в седле никого – смотреть страшно. Это очень жуткое зрелище, Фести: лошадь, скачущая без всадника, – и я подумал, что, может, ты… Я испугался, что Чемпион тебя сбросил и ты разбился и лежишь мертвый, как раздавленная муха.

– Да благословит вас Небо за ваше доброе, сострадательное сердце, дядюшка! А что значит эта красивая картинка, которую вы только что нарисовали на дороге?

– О, это! Да это я просто так забавлялся. Примерный план расположения французских частей перед атакой. Вот какие фантазии лезут в голову таким старикам как я.

– А может, это план, где что-нибудь зарыто… Деньги, например?

– Фести, – с укором проговорил старик, – ты же прекрасно знаешь, что те две-три гинеи, которые составляют все мое богатство, я всегда прячу в старую перчатку и держу у себя в спальне в комоде.

– Ну еще бы мне не знать! – насмешливо отозвался Фестус.

Они уже подходили к харчевне, одиноко стоявшей у дороги, примерно в полутора милях от усадьбы, и так как старик отказался от любезно предложенного ему племянником угощения, Фестус направился в харчевню один. Он был покрыт пылью с головы до пят, так устал, что еле волочил ноги, поэтому застрял в харчевне надолго. Тем временем наш трубач, обшарив понапрасну все дороги, уже под вечер услышал, что джентльмена, которого он разыскивал, видели в харчевне, и вероятнее всего он и сейчас пребывает там. Тогда Джон направился в харчевню, а когда добрался до нее, вечерние сумерки уже сменились непроглядной тьмой.

В прихожей свет не горел, но Джон двинулся вперед наугад, громко осведомляясь, где тут Дерримен, и услышал в ответ, что тот в задней комнате и притом в полном одиночестве. Войдя туда, Джон сначала ничего не мог разглядеть в темноте, однако оглушительный храп указал ему направление, и он нащупал скамью, на которой спал Фестус: во мраке смутно поблескивали пуговицы мундира и другие детали одежды, давая некоторое представление о его позе. Джон потряс лежащую фигуру за плечо, и мало-помалу храп прекратился, Фестус Дерримен приподнялся, сел и хриплым от долгого бражничанья голосом вопросил:

– Кто здесь? Это вы, моя милая Энн? Дайте-ка я вас расцелую. Ей-богу, расцелую.

– Замолчи, ты, жалкий болван! Я тебя обучу хорошим манерам! Будешь знать, как приставать к девушкам! – И, схватив Фестуса за ухо, трубач довольно крепко дернул его. Тот разразился проклятиями и замахал наугад кулаком, в ответ на что трубач отвесил ему хорошую затрещину в правое ухо и тотчас очень ловко уравновесил ее точно такой же затрещиной в левое. Фестус вскочил и бешено замолотил по воздуху кулаками, но без всякого ощутимого результата.

– Хочешь подраться, да? – спросил Джон. – Вздор! Где тебе драться, дитятко, хоть ты и ростом с гору. Тебя нужно отшлепать, и дело с концом! – и угостил его еще одной звонкой оплеухой.

– Стойте, стойте! О, вы, верно, Лавде – тот молодой человек, за которого она собирается замуж. Я же не хотел ее обидеть, сударь! Будь я проклят, если вру!

– Да, меня зовут Лавде, и ты знаешь, где меня найти, раз уж мы не можем покончить с этим делом сегодня. Пистолеты или сабли – выбирай, что тебе больше по вкусу, мой мальчик. А пока что вот получи и еще получи, чтобы ты не запамятовал разыскать меня! – и Джон отпустил ему еще парочку затрещин и оплеух. – Ну? Ты знаешь, за что тебе достается?

– Нет, мистер Лавде… То есть да, знаю.

– Так. А за что? Я буду лупить тебя до тех пор, пока не скажешь. Мерзавец! Не будь ты пьян в стельку, тебе бы сейчас несдобровать!

– Потому что я дурно вел себя с этой девушкой… А мне наплевать, черт побери! Я опять пристану к ней, устрою такое же, и пусть тебя повесят! Где мой конь, где Чемпион? Где, я тебя спрашиваю? – внезапно заорал Фестус и бросился с кулаками на трубача.

Джон увернулся, схватил его за ворот и швырнул на скамью.

– Я не выпущу тебя отсюда, пока не попросишь прощения за все, что сегодня натворил. Мало тебе, хочешь получить еще? – и он так тряхнул противника, словно это был мешок с костями.

– Да, да, я прошу прощения… Нет, не хочу! Стой! Ты не имеешь права так обращаться с племянником эсквайра Дерримена – ты, грязный сын мельника, мучной червь, хлебная плесень! Я вызову тебя на дуэль завтра утром и поквитаюсь с тобой.

– Именно для этого я сюда и пришел. – И, отшвырнув Фестуса в угол на скамью, Джон покинул харчевню, испытывая немалое удовлетворение от того, что удалось затеять из-за Энн Гарленд такую отличную ссору, – ведь самый пылкий возлюбленный мог бы ему только позавидовать.

Лишь одно обстоятельство этого увлекательного приключения осталось неизвестным Джону – он и не подозревал, что Фестус Дерримен, ослепленный яростью и винными парами, не разглядел его в темноте и, привыкнув видеть Энн и Боба вместе да полагая к тому же, что трубач находится от него за сотни миль, ни на секунду не усомнился в том, что получил взбучку не от кого-то другого, а от Боба.

Когда Джон возвращался домой, светила луна, но примерно в миле от Оверкомба небо стало заволакивать тучами, и внезапно хлынул довольно сильный дождь. Приметив у дороги бревенчатый амбар на высоких каменных столбах и полагая, что гроза должна скоро пройти, Джон поднялся по ступенькам, шагнул за порог и стал в дверях, глядя на тусклую луну за пеленой дождя. Неожиданно он с удивлением заметил женскую фигуру, бежавшую очень стремительно, но не в сторону амбара, где можно было укрыться от дождя, а в открытое поле. Кто же это и куда бежит? Ответ на эти вопросы пришел, когда с противоположной стороны верхом на отцовской лошади появился его младший брат Боб. Женщина подбежала к нему, Боб соскочил с лошади и заключил ее в объятия. Они тесно прильнули друг к другу, не замечая яростно хлеставшего дождя, а лошадь стояла рядом и смотрела на них.

Трубач отступил в глубь амбара и бросился на груду пустых мешков, сваленных в углу: он узнал женщину – это была Энн. Из оцепенения его вывели голоса, доносившиеся из-под пола: голос Энн и его брата, которые, заметив наконец, что мокнут под дождем, укрылись под амбаром.

– Я была дома, – говорила Энн. – Мама и Молли уже давно вернулись. Мы все очень беспокоились о вас, и я вышла поглядеть, не возвращаетесь ли вы. О, Боб, я так рада, что вижу вас снова!

Джон мог бы слышать каждое слово этой беседы, которая продолжалась в таком же духе довольно долго, но заткнул уши. Однако парочка никак не спешила уходить, а Джон вовсе не хотел, чтобы его увидели. Надежда, которую он лелеял, которой жил больше полугода, развеялась в единый миг, и все же он понимал, что протестовать не только бесполезно, но и жестоко. Ведь это его собственные усилия привели к тому, что произошло. Предоставь он Боба судьбе, и он уже давно был бы женат на другой.

Дождь стал утихать, и влюбленные покинули свое убежище. Джон смотрел им вслед: поля в пронизанной лунным светом туманной дымке, и эти две фигуры – словно гравюра на металле… Боб одной рукой обнимал Энн за талию, другой вел в поводу лошадь. Когда они скрылись за откосом, трубач вышел из амбара и направился домой, шагая еще медленнее, чем они. И пока он шел, выражение отчаяния на его лице мало-помалу уступило место спокойной решимости. Впервые в жизни в своих отношениях с близкими ему людьми он избирал путь притворства и обмана: отныне он должен был привыкнуть скрывать свои истинные мысли и приучить к этому свое лицо и свой язык. И хотя никто не мог видеть его сейчас, он даже походке своей старался придать некоторую небрежность и залихватски сбивал хлыстом головки дикой петрушки, как делал, бывало, раньше, когда впервые надел военную форму и жизнь казалась ему увлекательной и манящей.

Так, основательно замаскировав свои горестные мысли, он спустился к мельнице следом за влюбленными, порой, словно невзначай, поглядывая на мокрую дорогу и замечая, как неизменно близок отпечаток маленькой ножки Энн к отпечатку ноги Боба, как послушно и точно следуют башмачки за сапогами. Но, приблизившись к дому, он высоко вскинул голову и так молодцевато подошел к крыльцу, что звон его шпор разнесся по всему двору.

Все были уже дома, но он весело воскликнул первый, опережая их приветствие:

– А, Боб, я все время думал о тебе! Как, черт побери, ты себя чувствуешь, мой мальчик? Эти разбойники-французы так и не сунулись к нам, в конце концов. Вот мы и опять все вместе, целы и невредимы!

– Благодарение Всевышнему, он не оставил нас своим попечением, – радостно сказала миссис Лавде. – Да, всегда и везде мы в руках Божьих.

– Что верно, то верно! – подтвердил мельник, все еще ослеплявший окружающих неистовым великолепием своего мундира. – Ну а теперь надо по этому случаю выпить.

– Выпить нечего, – сказал Дэвид, с сокрушенным видом выступая вперед.

– Как так нечего? – удивился мельник.

– Когда я побежал в церковь за пикой, чтобы защитить нашу родину от Бонапартишки, то сначала повытаскивал все затычки из всех бочек, хозяин. «Черт с ним, пусть пропадает!» – подумал я. Раз уж не достанется нам, так пусть не достанется ни ему, ни его солдатам.

– Как же ты мог это сделать, пока еще не был уверен, что он высадился! – спросил мельник, ошеломленный этим сообщением.

– Да, черт побери, я был уверен, что он высадился! – сказал Дэвид. – Я бы скорее дал храм Божий разрушить, чем пролил доброе вино! Но откуда же мне было знать?

– Ну и дела! Все одно к одному, и, похоже, этот день обойдется мне недешево! – сказал мельник, торопливо спускаясь в погреб, пол которого на несколько дюймов был залит вином.

– Ну, Джон, как же мне теперь принимать тебя? – беспомощно развел он руками, вернувшись в столовую. – Пошел бы ты, посмотрел, чего он там натворил!

– Я тут немного вычерпал уполовником, господин старший трубач, – сказал Дэвид. – Вполне можно пить. Малость попахивает полом, и все.

Джон заявил, что ему никаких возлияний не требуется, и все сели ужинать и проявили умеренную веселость, хлебнув немножко бузинной настойки, которую миссис Лавде обнаружила на дне одного из кувшинов. Трубач-драгун, держась в рамках принятой на себя роли, занимал всех рассказами о всевозможных забавных приключениях, участником которых он был с тех пор, как последний раз сидел за этим столом. Он сказал, что летний сезон в этом году обещает быть очень оживленным, что королевское семейство, как обычно, посетит курорт, и сделал много других интересных сообщений. Словом, когда, распрощавшись, он отправился к себе в казармы, мало кто мог бы усомниться в том, что во всей английской армии вряд ли найдется еще один такой же веселый и беспечный солдат.

Одна только Энн заподозрила какую-то неискренность в его поведении. Поднявшись к себе в спальню, она остановилась в задумчивости, глядя на пламя свечи с таким видом, словно этот предмет пробуждал в ее сердце сострадание, и чувства, отражавшиеся в этот миг на ее лице, были порождены уверенностью в том, что сегодня вечером Джон держался совсем иначе, чем днем, когда преградил путь Чемпиону, и что поцелуй, который она, очнувшись от обморока, ощутила на своих губах, отнюдь ей не пригрезился. Но блаженное чувство радости от сознания того, что Боб снова принадлежит ей, в конце концов взяло верх над грустными мыслями и помогло ей убедить себя в том, что Джон мало-помалу научится любить ее как сестру.