Дня через три Боб и Энн получили послание, содержавшее приглашение посетить вечернее представление в театре и просьбу одеться понаряднее, дабы сделать честь отведенным им хорошим местам. Днем они пустились в путь. Боб надел новый, с иголочки, костюм, недавно приобретенный с единственной целью – не посрамить Энн, когда они будут появляться на людях вместе. В этом франтовском, сшитом по последним модным картинкам одеянии Боб выглядел именно так, как того требовала тогдашняя мода от галантного кавалера в наиболее знойные дни лета: на нем были панталоны и сапоги самоновейшего фасона и два пестрых жилета с пуговицами – каждая величиной с небольшое круглое зеркальце для бритья; десятки ярдов муслина, многократно обмотанного вокруг шеи, надежно укрывали всю нижнюю часть лица. Несуразные в своей крайности требования, предъявляемые модой к дамским туалетам, которые должны были шиться из кисеи даже в январскую стужу, вполне уравновешивались в те годы требованиями, предъявляемыми мужчинам, которые в августовскую жару обязаны были надевать на себя столько всего, что начинали плавиться как воск. Никто бы не поверил, глядя сейчас на Боба, что черными беззвездными ночами его носило по волнам Атлантики или что тысячи премудростей в обращении с канатами и марлинями были ему известны не хуже, чем народные обороты родного языка.

Да, это уж был праздник так праздник! Энн надела свою знаменитую небесно-голубую накидку, шляпку из итальянской соломки и муслиновое платье с талией под мышками; платье было обшито настоящим хонитонгским кружевом, купленным у женщины, которая прибыла со своим товаром прямо оттуда в Оверкомб и бродила в его окрестностях с полной корзинкой своих рукоделий и подушкой, на которой работала, сидя у дороги.

Джон встретил Энн и Боба возле харчевни при въезде в город; там они оставили свой экипаж и направились дальше пешком. По дороге драгун рассказал им, что в Бедмуте никогда еще не было такого стечения народа, что сюда уже съехался весь двор, и принц Уэльский, и вообще вся знать, и теперь даже все чердаки нарасхват. Сейчас король отправился прогуляться на своей яхте, и они поспеют как раз вовремя, чтобы посмотреть, как он будет сходить на берег.

Послышались звуки флейт и барабанов, и еще через минуту они увидели огненно-рыжую шевелюру сержанта Станнера, маршировавшего с каменным лицом и остановившимся взглядом впереди отряда своих волонтеров. Сержант держал саблю наголо, а на нее с промежутками в два-три дюйма были насажены шелестящие фунтовые банкноты в виде напоминания о щедрой премии, ожидавшей добровольцев. Увидав наших друзей, он приветствовал их сдержанным кивком и проследовал дальше. Затем они поравнялись с тележкой, на которой из веток и цветов было сооружено нечто вроде беседки, почти скрывавшей от глаз тех, кто находился внутри.

– Пришли поглядеть на короля? Да здравствует король, гип-гип ура! – раздался голос из беседки, и, обернувшись, они разглядели сквозь листву сначала нос, а затем и всю физиономию Крипплстроу. В тележке ехала деррименовская челядь.

– А ваш хозяин тоже здесь? – спросил Джон.

– Нет, господин старший трубач. А вот молодой хозяин приедет в девять часов забрать нас домой, на случай если мы напьемся, чтоб не сбились с дороги.

– Вот оно что! А где он сейчас?

– Не все ли вам равно! – нетерпеливо сказала Энн, и трубач послушно двинулся за ней дальше.

Когда они добрались до пристани, было уже шесть часов, и королевская яхта приближалась к берегу, о чем из гавани возвестил салют корабельных пушек. Король со шляпой в руке сошел на берег и, отвечая на приветствия нарядной толпы, принялся раскланиваться по старинному обычаю на все стороны, не делая различия ни для кого. Пока кричали «ура!» и махали носовыми платками, Энн стояла между братьями, которые, сцепив за спиной девушки руки, заботливо охраняли ее, словно она была хрупкой фарфоровой статуэткой и могла разбиться от малейшего толчка. Вскоре король проследовал мимо них, ему салютовала стража, и присоединился к королеве и принцессам, ожидавшим его в Глостерском замке – непритязательном здании из красного кирпича, в котором скромно проживала королевская фамилия.

В театр идти было еще рано, и наши друзья стали прогуливаться по бархатистому песку пляжа, прислушиваясь к песням матросов, один из которых тут же на месте складывал подходящие случаю стихи:

Поглядев немного на поединки фехтовальщиков, происходившие на площади и завершившиеся тем, что сумма в пять гиней была вручена застенчивого вида господину, продырявившему наибольшее число противников, Энн в сопровождении братьев пошла обратно к Глостерскому замку. Тем временем снова появился король вместе с остальными членами королевской фамилии, все сели в экипаж, и белые ганноверские рысаки, хорошо уже известные теперь каждому, направили свой неспешный бег к театру.

Войдя в театр и увидав, какие отличные места достал им Джон, Энн и Боб решили, что они получены бесплатно, благодаря знакомству с избранницей его сердца, на самом же деле Джон, как и все прочие посетители театра, уплатил за эти места всю положенную сумму сполна, причем, поскольку на спектакле должен был присутствовать король, добыть места даже за деньги было не так-то легко. Усадив Энн и брата, Джон отошел к своему месту в глубине партера, откуда можно было разглядеть, да и то с трудом, лишь часть сцены.

– Нам будет превосходно все видно, – заметил Боб светским тоном, захватив изысканно небольшую понюшку табака и извлекая из кармана роскошный носовой платок, привезенный с Востока специально для таких торжественных случаев. – Но боюсь, что бедняга Джон не увидит решительно ничего.

– Зато мы будем видеть его, – возразила Энн, – и по выражению его лица поймем, какая из этих актрис так его очаровала. Поглядите, свет от той свечи в углу падает прямо ему на щеку.

Тут король появился в своем кресле под шелковым малиновым балдахином с золотой бахромой. По обе стороны от него около двадцати мест занимала королевская семья и свита, а за их спинами виднелась толпа напудренных и разряженных в пух и прах щеголей и щеголих, заполнявшая всю середину небольшого помещения. Впрочем, король в последние годы так часто удостаивал своим вниманием местную сцену, что давка была не слишком велика.

Поднялся занавес, и представление началось. В тот вечер давали одну из комедий Кольмана, которые в то время очень вошли в моду, и в главной роли выступал мистер Баннистер. Энн одним глазом смотрела на сцепу, а другим – на ветреного Джона, который так быстро перенес свои привязанности на другую; руку ее украдкой сжимал Боб, но она делала вид, что ей об этом неизвестно. Долго ждать ей не пришлось. Когда одна из второстепенных актрис появилась на сцене, трубач-драгун в своем углу не только не остался нечувствителен к ее появлению, но вздрогнул всем телом и уставился на сцену, разинув рот.

– Вот это, верно, она! – шепнула Энн Бобу. – Посмотрите, как он встрепенулся!

Энн повернулась к Бобу, почувствовала, как его рука судорожно сжала ее руку, и увидела, что он тоже в каком-то оцепенении уставился на появившуюся на сцене актрису.

– Что с вами?

Энн переводила взгляд с одного брата на другого и ни разу не взглянула на сцену. Но тут актриса заговорила, и Энн, услыхав ее голос, получила ответ на свой вопрос. Она узнала знакомые интонации мисс Матильды Джонсон.

Одна и та же мысль одновременно осенила и Энн и Боба, но Боб первый высказал ее вслух:

– Неужто… неужто он все-таки влюблен в нее?

– Это чудовищно, если так! – пробормотала Энн.

А незадачливый Джон был, как легко можно себе представить, не меньше их поражен появлением сей дамы. Он не имел ни малейшего представления о составе труппы и больше того: даже не подозревал, что мисс Джонсон – хотя и знал о ней немало – в юности подвизалась на сцене, и теперь ей, после двух лет затруднений и неудач, посчастливилось снова получить ангажемент.

Хоть трубач и сидел не на виду, Матильда успела уже его приметить, а ее прежний возлюбленный и Энн на другой стороне партера бросились ей в глаза и того ранее. Встреча с Матильдой не могла особенно взволновать Джона, если бы не странное подозрение, которое могло зародиться в душе самых близких ему людей при столь удивительном стечении обстоятельств. После нескольких минут мучительных размышлений он стукнул кулаком по колену: «Черт побери, не стану я ни в чем их разуверять. Будь что будет! Пусть считают ее моей возлюбленной. Что угодно, лишь бы не узнали правды».

Если бы сила и напряженность чувств были доступны человеческому взору, то в эту минуту все присутствующие на сцене и в зрительном зале, вкупе с королем и придворными, отступили бы на задний план, превратившись в туманный безликий фон, и уступили место выразительным, исполненным значения фигурам Боба и Энн в одной части зала, драгуна-трубача – в другой, и Матильды – лицом к ним на подмостках. К счастью, совершенно непредвиденное обстоятельство помогло всем четверым выйти из состояния оцепенения. В королевской ложе появился курьер с депешей. На сцене произошла заминка. Курьер достал из своей сумки бумагу, и король углубился в донесение, а глаза всех присутствующих, в том числе и Энн Гарленд, были уже с тревогой прикованы к его лицу, ибо в то чреватое грозными опасностями время роковые события могли разразиться внезапно, как удар грома. Наконец король поманил к себе лорда ***, стоявшего за его спиной, спектакль был прерван, и содержание депеши обнародовано.

Сэр Роберт Кольдер, плывший из Финистерра, встретился с кораблем Вильнева и отдал приказ открыть военные действия, которые, невзирая на то что погода им не благоприятствовала, окончились захватом двух испанских военных судов; Вильнев же вынужден был отступить в Ферроль.

Сообщение было принято с подлинным энтузиазмом, если глубина патриотических чувств может быть измерена силой шума. Присутствующие потребовали исполнения гимна, и весь театр с воодушевлением пропел «Правь, Британия». Однако значительность разыгравшихся событий была в ту минуту ясна далеко не всем, и находившийся в зале Боб Лавде не подозревал, как эти события отразятся на его судьбе.

Волнение, вызванное сообщением, отвлекло на несколько минут внимание Боба и Энн от Джона; когда же спектакль возобновился, они оглянулись, но Джона на месте не оказалось.

– Он, конечно, уже юркнул за кулисы, чтобы поболтать с ней, – с понимающим видом сказал Боб. – Может, пойдем и мы туда и подразним этого притворщика?

– Нет, я не расположена туда идти.

– Так может, пойдем домой?

– Зачем же? Или видеть ее слишком тяжкое для вас испытание?

– О нет, нисколько. Давайте останемся. А вот и она опять!

Они остались и продолжили наблюдать за игрой Матильды, которая произносила свои монологи с таким изумительным хладнокровием, что это, в конце концов, пробудило живейший интерес в одном из присутствующих.

– Черт побери, какое, однако, самообладание у этой особы! – не без восхищения заметил Боб, глядя на Матильду во все глаза. – В конце концов, у Джона вкус не так уж плох. Ей-богу, она чертовски здорово все это изображает.

– Если вы хотите вернуться домой, Боб, я не прочь, – быстро сказала Энн.

– Нет-нет… Интересно поглядеть, как она выберется из этой переделки, в которую сейчас попала. Ловко это у нее получается, клянусь Богом!

Энн больше ничего не сказала и, едва сдерживая слезы, стала ждать окончания спектакля. Она вдруг почувствовала, что жизнь вовсе не безоблачно прекрасна, а скорее сложна, причем слишком. Энн не следила за происходящим на сцене и страстно желала только одного: уйти и увести с собой Боба. Наконец закончился последний акт, и занавес упал, после чего стали давать оперу-буфф под названием «Ни ужина, ни песни». В этом спектакле Матильда не появлялась, и Энн опять предложила пойти домой. На сей раз Боб изъявил готовность и, сопровождая Энн, даже удвоил свою заботливость, будто хотел вознаградить ее за те минуты, когда его сердце временами было словно парализовано.

Когда они вышли на эспланаду, над морем вставала августовская луна, поднимаясь из-за горы, носившей название «Голова Святого Олдхелма». Боб невольно замедлил шаг и направился в сторону пирса. Дойдя до конца эспланады, они немного постояли молча, глядя на серебристую рябь воды, пока их внимание не привлекла узкая длинная тень, скользнувшая из-за мыса Нота по направлению к гавани.

– Что это за судно? – спросила Энн.

– Какой-то фрегат. Верно, из тех, что стоят тут на рейде, – беззаботно сказал Боб и, нежно прижав к себе локоть Энн, повернул обратно.

Тем временем мисс Джонсон, сыграв все роли, какие ей было положено, быстро переоделась и тоже покинула театр. Увидев Боба рядом с Энн в креслах, она, разумеется, не могла не предположить, что это устроено нарочно, чтобы подразнить ее, и тщеславное ее сердечко было порядком уязвлено. Мисс Джонсон, хотя дела ее теперь шли в гору, все еще не забыла (и едва ли ей удастся когда-либо это забыть) своего унизительного изгнания из Оверкомба, причем поведение Боба, уступившего настояниям брата, сильнее заставило ее страдать, чем неумолимость Джона. Покидая мельницу, она была твердо уверена в том, что Боб последует за ней и таким образом разрушит замыслы брата. Она долго ждала его, но Боб не появился.

Она прошла по набережной вдоль домов, обращенных фасадами к морю, окидывая внимательным взглядом берег, тротуар и мостовую, искрящуюся в ярком лунном свете мельчайшими кристалликами соли, осевшими на нее от морских брызг. Вдали виднелись темные силуэты прогуливающихся по эспланаде, а за ними – серое море, разделенное надвое лунной дорожкой, убегавшей, суживаясь, к горизонту.

Внезапно совсем близко от нее эту серебристую дорожку пересекли две темные фигуры, и она сразу узнала Энн и Боба. Они шли медленно и, казалось, были так поглощены беседой, что не замечали никого вокруг. Матильда замерла на месте и не шелохнулась, пока они не прошли.

– Ах как я обожаю эту парочку! – пробормотала Матильда, поворачивая обратно и стуча каблуками по тротуару с яростью, совершенно излишней при прогулке.

– И я тоже. Особенно одного из них, – произнес чей-то голос у нее за спиной, и незнакомый мужчина, обогнав ее, заглянул в ее ярко освещенное луной лицо.

– Вы? А кто вы такой? – спросила она.

– Разве вы не помните меня, сударыня? Как-то раз в начале лета мы повстречались с вами на дороге в Оверкомб.

Приглядевшись внимательнее, Матильда узнала Дерримена, одетого на сей раз в штатский костюм. А он продолжил:

– Я вас знаю – вы из здешней труппы. Могу ли я поинтересоваться, почему вы сказали, да еще таким странным тоном, что обожаете эту парочку?

– Странным тоном?

– Ну да. Так, словно вы их ненавидите.

– Не скрою, что у меня есть довольно основательные причины ненавидеть их. И у вас как будто тоже?

– Этот малый, – свирепо сказал Фестус, – явился ко мне однажды вечером объясняться по поводу этой дамы. Не успел я сообразить, что к чему, как он оскорбил меня, и не успел я схватиться с ним и задать ему трепку, как он удрал. А эта женщина надувает меня на каждом шагу. Я хочу их разлучить.

– Так за чем дело стало? У вас есть прекрасная возможность. Вон видите, там гуляет солдат? Он из морской пехоты. Каждый вечер он появляется в нашем театре на балконе. Он ведет дела с отрядом вербовщиков, который только что сошел на берег с фрегата, стоявшего на рейде в Портленде. Эти ребята частенько приезжают сюда вербовать матросов.

– Да, наши лодочники очень их боятся.

– Так ведь стоит только сказать им, что Роберт Лавде моряк, и в тот же вечер его уберут отсюда с глаз долой.

– Сказано – сделано! – заявил Фестус. – Разрешите предложить вам руку, и вперед! Они направились к сходням.

– Хороша сегодня ночка, сержант?

– Да, сударь.

– Вербуешь людишек, как я понимаю?

– Об этом не полагается говорить. Мы не принимаемся за работу раньше половины одиннадцатого.

– Жаль, что ты сейчас еще не при исполнении своих обязанностей. Я бы мог указать тебе превосходную дичь.

– Верно, эту теплую компанию, что собирается в «Старом местечке» на Ков-Роу? Я уже слыхал о них.

– Нет, не то. Поди-ка сюда. – Фестус, с мисс Джонсон под руку, поманил сержанта за собой и быстро зашагал по эспланаде. Когда они дошли до угла, впереди еще была видна неторопливо прогуливающаяся парочка. – Вот кто вам нужен.

– Как, этот щеголь в панталонах и полусапожках? Он смахивает на эсквайра.

– Год назад он был помощником капитана на «Черной чайке», но у его отца есть денежки, и он держит сыночка дома.

– Черт побери, теперь я и сам вижу, что походкой он смахивает на моряка. А как зовут этого красавчика?

– Не говорите ему! – внезапно шепнула Матильда, судорожно вцепившись в руку Фестуса.

Но она опоздала.

– Это Роберт Лавде, сын мельника из Оверкомба, – выпалил Фестус. – И вы найдете не одного такого молодчика в тех краях.

Сержант сказал, что эти сведения ему пригодятся, и они расстались.

– Ах, зачем вы ему сказали! – захныкала Матильда. – Это же не он, это она во всем виновата!

– Ну, будь я проклят! Что говорит эта актерка! Да не вы ли сами, слабодушное создание, хотели этого не меньше меня? Ну-ка признайтесь, разве не подло он поступил с вами?

Матильда, опять почувствовав себя задетой за живое, возразила:

– Мне просто не везло тогда, иначе я бы на него и не посмотрела!

– Ну так и пусть все идет своим чередом.