Стоя посреди дороги, Фестус стал размышлять, как бы ему извлечь пользу из неудачи. Он мечтал торжественно вступить в город, принимая дань восхищения своей отвагой, но все рухнуло, и теперь он угрюмо прикидывал, нельзя ли использовать это вынужденное изгнание для того, чтобы раньше всех явиться в Оверкомб и покрасоваться там перед мисс Гарленд, пока весть о его обмане еще не долетела до деревушки. Решив попробовать, он повеселел и снова пришпорил коня.

Тем временем народное ополчение уже маршировало по дорогам, и Дерримен встретил на пути оверкомбскую роту, в рядах которой шагал и мельник Лавде плечом к плечу с другими почтенными жителями деревни и ее окрестностей, полностью экипированными ружьями, кремнями, кисетами с табаком, ремнями, мотыгами, обоймами, рожками с порохом, пулями и банками с ружейным маслом. Не видя смысла и дальше утаивать истину, Фестус в нескольких словах сообщил им, что произошла ошибка и непосредственная опасность никому не угрожает, и поскакал дальше.

Проехав еще милю, он встретил большой отряд вооруженных пиками людей, среди которых был Боб Лавде, и решил разузнать у него, где находится Энн. Внезапность встречи и необычность обстановки, не оставив Бобу времени на размышление, понудили его к откровенности, и он указал Фестусу, в каком направлении уехали женщины. Тогда Фестус сообщил всем, что слух о вторжении неприятеля не оправдался, и все, чрезвычайно обрадованные, повернули обратно и поспешили домой.

Боб некоторое время шагал рядом с ехавшим на лошади Деррименом. Он тотчас решил прежде всего разыскать женщин, чтобы как можно скорее принести им добрую весть и развеять их тревогу, но ни словом не обмолвился о своих намерениях Фестусу, а тот тоже не сказал Бобу, что задумал опередить всех, первым найти Энн и, воспользовавшись этим преимуществом, покрасоваться перед ней и расположить ее в свою пользу. Он еще не забыл купания, которое она ему устроила, и, затаив обиду, мечтал об отмщении, которое будет вдвойне сладостным.

Расставшись с Бобом, Фестус перевалил через холм и встретил по дороге отряд в шестьдесят волонтеров из Лонгпадла под командой капитана Кеннингема, роту из Кастербриджа численностью девяносто человек под командованием капитана Стрикленда, известную в те дни под названием «Большая рота», и другие отряды. Все шагали со встревоженными, суровыми лицами и были покрыты пылью с головы до пят. Сообщив волонтерам радостную весть и оставив их на дороге, Фестус поспешил дальше, в направлении в Кингсбери. Долгое время на дороге никого не было видно, пока наконец, проехав несколько миль, он не повстречал отбившегося от своего отряда капрала, который в ответ на его расспросы заявил, что никакой двуколки с женщинами ему на пути не попадалось. Решив, что он разминулся с ними, потому что ехал по большому тракту, Дерримен повернул назад, на проселок, которым женщины могли, по его мнению, воспользоваться, прельстившись его уединенностью, хотя дорога эта была прескверной и вела неизвестно куда. Он затрусил обратно к Оверкомбу и милях в пяти от деревушки получил наконец первое известие о странствующем экипаже с его драгоценными путешественницами, который, по-видимому, подобно Ковчегу, отплывшему из страны филистимлян и носимому по воле волн, двигался по воле запряженного в него животного, тащившего его, куда подскажет ему инстинкт. Какой-то землепашец, видевший еще на рассвете этих беспомощных созданий, медленно продвигавшихся в своем экипаже по глухому проселку, указал Фестусу, в каком направлении они скрылись.

Едва Фестус распрощался с этим вестником, как увидел Боба верхом на лошади мельника. Боб был несколько удивлен этой встречей, и Фестус почувствовал, что его грядущая слава находится под угрозой.

– Они поехали по этому проселку в ту сторону, – сказал он, указывая прямо противоположное направление. – А я тоже разыскиваю кое-кого из своих друзей.

Боб отправился в указанном ему неверном направлении, не усомнившись в правдивости слов Фестуса, поскольку тот ехал теперь обратно. Но как только Боб скрылся из виду, Фестус повернул коня и направился в ту сторону, где в последний раз видели Энн со спутницами.

Разыскиваемая двуколка проезжала здесь всего два часа назад. Служанка Молли правила лошадьми, возле нее сидела миссис Лавде, а на заднем сиденье – Энн. Продвигались вперед они медленно, отчасти из-за неопытности Молли, отчасти из-за крутой, вившейся с холма на холм дороги, которая к тому же была разбита и, по-видимому, никогда не ремонтировалась или, во всяком случае, крайне редко. Все были охвачены тревогой, и прелести ясного летнего утра пропадали для их невнимательных глаз. Женщины были так испуганы, что даже не пытались строить никаких предположений и сидели, погруженные каждая в свои думы, время от времени поглядывая на запад или останавливая лошадь, чтобы прислушаться к голосам, доносившимся с более людных проезжих дорог, по которым двигались другие беженцы. Во время одной из таких остановок, прислушиваясь и вглядываясь в даль, они увидели впереди какое-то мерцание и услышали стук множества копыт. Это в сторону королевского курорта шел большой отряд конницы – тот самый батальон драгун, который встретился Фестусу на его пути. Женщины тут же решили, что эти воины направляются прямо на поле боя, чтобы сразиться с врагом. Молли вносила некоторое разнообразие в монотонность путешествия, временами принимаясь рыдать от страха: она очень живо представляла себе Бонапарта – в точности таким, как на карикатурах. Миссис же Лавде старалась развеселить своих спутниц и поднять их дух, утверждая, что французы славятся своей галантностью и беззащитным женщинам не приходится ничего опасаться – разве что каких-либо случайных выходок со стороны недисциплинированных солдат. Все это мало утешало Энн, которая думала не столько о себе, сколько о Бобе; ужасная мысль, что она, быть может, никогда его больше не увидит, покрывала такой смертельной бледностью ее лицо и делала таким печальным устремленный вдаль взгляд, мать спросила ее наконец:

– О ком ты думаешь, моя дорогая?

Но Энн в ответ только молча посмотрела на мать полными слез глазами.

Молли подстегивала лошадку, та ускоряла шаг и ярдов пять бежала рысцой, а затем снова с непостижимым упрямством начинала плестись еле-еле, показывая, что она отлично понимает, кто тут из них четверых самый главный и умный. Всякий раз, когда у дороги попадался бочажок, она сворачивала в сторону, чтобы напиться всласть, и пила сколько ей заблагорассудится, не обращая внимания на Молли, которая тщетно тянула за вожжи и хлестала ее по крупу. Так они добрались до мелового района, где вдоль дороги не было изгородей и она вся была завалена глыбами белого камня, ослепительно сверкавшими на солнце и привезенными сюда, видимо, с целью ремонта, но так как никто не потрудился раздробить эти глыбы и разровнять дорогу, тут уже пошла такая тряска, что, казалось, рессоры, того и гляди, лопнут.

– Ишь как разболталось это колесо, – едва успела сказать Молли, как колесо отскочило, а следом за ним и все трое полетели вверх тормашками.

На их счастье, лошадка стала, и женщины начали одна за другой подниматься на ноги. От падения пострадала одна только Энн, да и то была лишь оглушена на минуту резким толчком. Колесо валялось на дороге, и о том, чтобы ехать дальше, не могло быть и речи. Женщины огляделись по сторонам в надежде получить откуда-нибудь помощь. Единственным полезным в их беде предметом показался им стоявший на отшибе домик – по-видимому, жилище пастуха.

Лошадь распрягли и привязали к задку двуколки, после чего все трое направились к дому. Все окна в доме были закрыты ставнями, но когда они толкнули дверь, оказалось, что она не на запоре. В доме было пусто: по-видимому, его покинули второпях – возможно, пастух тоже решил спастись бегством, услыхав тревожную весть. Энн заявила, что падение все дает себя знать и она сейчас не в состоянии двинуться дальше, после чего миссис Лавде решила оставить ее в доме, а сама вместе с Молли отправиться за помощью. По мнению миссис Лавде, Молли была слишком молода и легкомысленна, чтобы отпустить ее одну. Молли, со своей стороны, предложила взять лошадь – ведь кто его знает, как долго и куда придется им добираться, а так они смогут поочередно отдыхать: одна будет ехать верхом, а другая вести лошадь под уздцы. По совету Молли и поступили; Энн смотрела им вслед, пока они не растаяли вдали на белой бугристой дороге.

Оставшись одна, Энн оглядела комнату при слабом свете, проникавшем в распахнутую дверь. Пастух, должно быть, покинул дом еще до рассвета – ставни на окнах были закрыты, да и свеча с гасилкой на столе заставляла предположить то же самое. Стоя в дверях, Энн время от времени окидывала взглядом пустынное, залитое солнцем пространство: только лежавшая на боку неподалеку от дома двуколка разрушала впечатление полного безлюдья и пустоты. Все овцы, как видно, тоже разбежались, и даже птицы редко пролетали здесь, нарушая одиночество этой пустыни. Энн пододвинула к двери плетеный стул и уселась на него. В это утро ей пришлось подняться очень рано, и она вскоре погрузилась в тревожную дремоту, из которой ее вывел отдаленный топот копыт. Сон освежил ее, она уже чувствовала себя бодрее и, живо вскочив со стула, выглянула наружу, но вместо лошади мельника Лавде глазам ее предстал здоровенный гнедой жеребец и на нем всадник в полной походной форме территориальной конницы.

Энн не стала ждать его приближения, чтобы удостовериться в правильности своей догадки, а быстро вошла в дом, захлопнула за собой дверь и задвинула щеколду. Затем села в полном мраке и прислушалась: снаружи не доносилось ни звука. Минут через десять, решив, что этот всадник был, по-видимому, не Фестус и давно проехал мимо, а если это все-таки был Фестус, то не успел ее заметить, она ощупью поднялась по лестнице и осторожно выглянула из окна. Кругом по-прежнему все было пусто: лишь чернела тень брошенной на дороге двуколки, – Энн, распахнув окно пошире, высунулась наружу.

– Ага, сударыня! Вот вы где! Я вас сразу узнал! Ну, теперь вы попались!

Все это донеслось откуда-то снизу, как раскаты грома из-под земли, и, опустив испуганный взгляд, Энн увидела Фестуса Дерримена, стоявшего, прижавшись к стене дома. Его внимание сначала привлекла захлопнувшаяся при его приближении дверь, затем он увидел перевернутую двуколку; обследовав ее и убедившись в том, что не ошибся в своих предположениях, он спешился, завел лошадь за дом и спрятался сам, чтобы поймать Энн врасплох.

Энн отскочила от окна и окаменела, а Фестус продолжил:

– Спускайтесь сюда. Вы теперь должны довериться мне. Французы высадились. После того как вы тогда сыграли со мной шутку, я только и делал, что всюду подкарауливал вас. Из-за вас я даже свалился в воду. Черт побери, ваше счастье, что я не поймал вас тогда! Я бы вам еще не так отомстил! Ну а сейчас я все-таки сорву у вас поцелуй. Спускайтесь-ка вниз, мисс Нэнси, вы слышите меня? Если будете прятаться в доме, вам это не поможет. Все равно, как только французы появятся из-за холма, вам придется удирать отсюда. Ну что, может, отопрете дверь и окажете мне любезность поговорить со мной? За кого вы меня принимаете? Почему вы забаррикадировались от меня, словно от какого дикого зверя или француза? Отоприте же, или выгляните в окно, или сделайте еще что-нибудь, иначе, клянусь Богом, я выломаю дверь.

Прослушав всю эту тираду, Энн подумала, что разумнее всего попробовать оттянуть время, пока кто-нибудь не вернется за ней, и выглянула из окна, так что Фестус смог увидеть ее побледневшее лицо и сказал:

– Вот так-то лучше. Теперь я могу с вами поговорить. Ну так как же, дорогая, откроете мне дверь? Почему вы меня боитесь?

– Я нисколько вас не боюсь: просто укрылась здесь от французов, – сказала Энн, несколько погрешив против истины и окинув беспокойным взглядом пустынные холмы.

– В таком случае позвольте вам сообщить, что тревога была ложной и неприятель не делал даже попытки высадиться. Ну как, отопрете теперь дверь и впустите меня в дом? Я устал: с рассвета не сходил с седла, чтобы принести вам хорошую весть.

Энн сделала вид, что не доверяет ему.

– Ну же! – настаивал Фестус.

– Нет, я не могу впустить вас, – помолчав, пробормотала Энн.

– Так будь я проклят, если не проникну сам! – вскричал Фестус, багровея от ярости. – Не дразните меня! Вы не знаете, на что я способен. Еще раз спрашиваю: отопрете дверь или нет?

– А зачем вам это? – растерялась Энн.

– Я уже сказал: хочу войти, сесть и задать вам один вопрос.

– Вы можете задать его и оттуда.

– Я не могу задать его так, как полагается. Речь идет о важном деле: я хочу предложить вам руку и сердце. Нет, падать перед вами на колени не собираюсь, но призываю исполнить долг женщины-патриотки и дать мне торжественное обещание стать моей супругой, как только война закончится и у меня будет время позаботиться о вас. Я не стану унижаться и задавать этот вопрос надменной девчонке, которая не желает разговаривать со мной иначе как через окно, и поэтому задаю его вам в последний раз, сударыня.

На горизонте по-прежнему не было видно ни души, и Энн сказала:

– Я подумаю, сударь.

– Вы уже думали достаточно долго. Я хочу знать: да или нет?

– Хорошо. Пожалуй, да, – сказала Энн и тотчас почувствовала, что покупает себе безопасность слишком дорогой ценой, так как Фестус не преминет разболтать всем, что она приняла его предложение, и это вызовет тысячу осложнений. – Нет, я, передумала: не могу принять ваше предложение, мистер Дерримен.

– Вы играете со мной! – крикнул Фестус, топнув ногой. – Только что было «да», а теперь «нет»! Послушайте, вы сами не понимаете, от чего отказываетесь. Ведь старая усадьба принадлежит моему дядюшке, а кроме меня, у него никого нет, и оставить ее некому. Как только он умрет, я уже буду не фермер, а эсквайр. Ну, что вы теперь скажете? – рассмеялся он ядовито. – Какой надо быть дурочкой, чтобы упустить такой случай!

– Благодарю вас, но меня это не прельщает, – сказала Энн.

– Значит, вам противен тот, кто может вам все это дать?

– Мне кажется, сделать это не в вашей власти.

– Как? Старик посвятил вас в свои намерения?

– Нет.

– Так почему же вы не доверяете мне? Ладно, если я не гожусь вам в женихи, докажите, что вы не прочь иметь меня своим другом, и отоприте дверь. Я просто хочу посидеть и поболтать с вами.

Энн решилась наконец довериться ему: казалось невероятным, чтобы он мог ее обидеть. Она отошла от окна, спустилась вниз и уже положила руку на щеколду, но тут какое-то дурное предчувствие охватило ее. Не снимая щеколды, она неслышно притаилась за дверью, а Фестус снова завел свое:

– Что же вы не отпираете?

Энн не отвечала.

– Ну, будь я проклят, если не доберусь до вас! Вы слишком испытываете мое терпение. Тогда, на лугу, я бы удовольствовался одним поцелуем, теперь же вы поцелуете меня сорок раз, угодно вам это или нет!

Он навалился на дверь плечом, но так как, помимо щеколды, там был еще крепкий деревянный засов, его усилия ни к чему не привели. На минуту воцарилась тишина, а затем испуганная девушка услышала, что он пытается отворить ставню. Она бросилась по лестнице наверх и снова окинула взглядом холмистую равнину. Желтая двуколка все так же лежала на солнцепеке, а у садовой изгороди за углом была привязана лошадь Фестуса. Больше ничего не было видно. Тут она услышала звук вынимаемой из ножен сабли и, перегнувшись через подоконник, увидела, что ее мучитель пытается открыть ставни, просунув в щель саблю, но та сломалась у него в руке. Выбранившись, он вытащил застрявший в щели обломок лезвия и вложил обе части в ножны.

– Ха-ха! – делано расхохотался он, заметив макушку Энн в окне. – Я только пошутил, хотел вас попугать. Но все равно я войду в дом. Все за поцелуй! Эх, была не была, а мы своего добьемся! – Словно устыдившись своей яростной вспышки, Фестус говорил теперь наигранно непринужденным тоном, но Энн видела его побагровевшую шею и понимала, что в нем клокочут бешенство и страсть. – Я просто пошутил, – продолжал он бормотать. – Ну а как мы поступим дальше? Ага, вот как. Я пойду достану лестницу, приставлю к верхнему окну и проникну в дом, где скрывается моя любовь. А лестница лежит под скирдой тут рядом, в поле. Я обернусь в две минуты, моя прелесть!

Он бросился куда-то в сторону и скрылся из глаз.