Эта в своем роде историческая ночь запомнилась всем надолго. Сон миссис Лавде был прерван пушечным выстрелом, прогремевшим где-то вдалеке, она разбудила мужа, и они некоторое время лежали прислушиваясь. Выстрел больше не повторился, однако оба были так встревожены, что мистер Лавде направился в комнату Боба узнать, слышал ли он выстрел. Боб был уже на ногах и выглядывал в окно. Он слышал зловещий этот грохот, и ему хотелось разузнать, что происходит. Пока отец и сын поспешно натягивали одежду, им показалось, что на небе над холмом, где стоял маяк, разгорается зарево. Чтобы не напугать жену и Энн, мельник уверил их, что они с Бобом просто решили пойти выяснить, что это была за стрельба, после чего оба нырнули во мрак. Выйдя на более открытое место, они тотчас убедились, что в небе и в самом деле играют таинственные отблески огня, но определить, находится его источник на маяке или где-то еще дальше, было трудно. Тогда они стали торопливо взбираться на холм.

В эту грозную минуту их тревога разделялась всеми. Повсюду уже шли лихорадочные приготовления. Вот уже почти два года только неглубокая полоса воды шириной каких-нибудь двадцать пять миль отделяла мирные семейные очаги на английском берегу от неприятельской армии в сто пятьдесят тысяч человек. Мы относились к этому весьма беспечно, ели себе и пили, как во времена Ноя, и без конца распевали сатирические куплеты. Мы каламбурили по адресу Бонапарта и его военных кораблей, рисовали на него мелом карикатуры на дверцах почтовых карет и печатали подобные же карикатуры в газетах. Однако среди этих взрывов веселости нам все же приходило порой на ум, что Англия единственная из европейских стран еще не склонила головы перед могущественным маленьким человечком, почти лишенным человеческих чувств, но наделенным нечеловеческой волей; что, хотя непокорный дух наш силен, силы наши слабы, и что на Ла-Манше часто бывают штили. Конечно, суда, построенные из дерева, шелестевшего зелеными ветвями в своем родном лесу всего три дня назад, могли стать мишенью для насмешек, но тем не менее на них вполне можно было совершить одно-единственное плавание через пролив там, где с английского берега виден французский.

Англичане наблюдали за приготовлениями Бонапарта, а Бонапарт наблюдал за англичанами. Подробности того, что происходило в Булони, ускользали от глаз, но в ясные погожие дни мы бывали несколько подавлены новым для нас зрелищем огромных войсковых соединений, двигавшихся, сверкая на солнце оружием, словно серебристая стая макрели. Прогуляться до сторожевой охраны и поболтать с дежурным лейтенантом о том, какие подозрительные предметы возникали в поле его зрения на море в течение последних суток, стало привычным времяпрепровождением жителей прибрежных селений в послеобеденные часы. Примерно раз в неделю в газетах неизменно появлялась заметка либо о некоем предприимчивом английском джентльмене, заплывшем в прогулочной лодке так далеко в море, что ему удалось увидеть на булонском берегу Бонапарта, стоявшего на возвышенном месте в окружении своих маршалов, либо о некоем таинственном, говорящем с чужеземным акцентом незнакомце, который, собрав обширные сведения военного характера, нанял в южном порту лодку и уплыл на ней в сторону французского берега, прежде чем кто-либо успел разгадать его намерения.

Замыслив свою гигантскую авантюру, Бонапарт с поразительной уверенностью положился на помощь Провидения. В тот самый час, когда его войскам предстояло отчалить от берега на плоскодонных судах, густой туман должен был окутать все пространство Ла-Манша и лишить англичан возможности увидеть, что происходит на противоположном берегу. Туман должен был продержаться двадцать четыре часа, после чего мог и рассеяться. Одновременно с туманом должен был наступить штиль, преследующий двоякую цель: дать лодкам возможность легко продвигаться вперед и обречь наши корабли на бездействие. И, наконец, весенний прилив должен был объединить свои усилия с туманом и штилем.

Среди сотен тысяч обыкновенных англичан, чья жизнь попадала в зависимость от выполнения этих грандиозных планов, находились и наши старые знакомцы: капрал Тьюлидж, щеголявший своей раздробленной рукой, и бедняга Симон Берден, старый контуженый ветеран, сражавшийся при Миндене. Вместо того чтобы мирно сидеть себе на скамье в углу «Старого корабля» в соседней с Оверкомбом деревушке, им приходилось нести дежурство на холме. Они постарались, насколько позволяли обстоятельства, устроиться поудобнее и поселились в землянке с кирпичной печкой, на которой готовили себе пищу. Здесь они наблюдали движение ночных светил, знакомились с деятельностью кротов, любовались заячьими хороводами на пригорках, привыкли различать далекий крик совы и лай лисиц в чаще леса, но ни разу не заметили ни малейшего признака появления неприятеля. Ночь за ночью прогуливались они вокруг двух скирд, которые им надлежало поджечь, когда будет дан сигнал (одна скирда, из дрока, должна была мгновенно и ярко вспыхнуть, другой, из дерна, полагалось медленно и долго тлеть), вспоминали былое, толковали о добрых старых временах и с поистине патриотическим усердием прикладывались к большой деревянной фляжке, заново наполнявшейся каждый день.

Мельник и Боб скоро распознали, что свет исходит от маяка. Когда они поднялись на холм, там пылал огненный столб, осыпая траву росой золотистых брызг, и на этом фоне взад и вперед двигались фигуры двух стариков. Отец и сын Лавде, подошедшие с той стороны, куда ветром относило дым, с минуту молча наблюдали эту сцену, а затем вышли из-за дымовой завесы на свет.

– Кто идет? – крикнул капрал Тьюлидж, вскидывая на плечо пику здоровой рукой. – А, это ты, сосед Лавде!

– Ты что, получил с восточной стороны сигнал поджечь эту штуку? – торопливо спросил мельник.

– Нет. Сигнал был с Эбботси-Бич.

– Но ты же не должен слушаться береговых сигналов!

– А, провалиться им! Разве не получил я от самого судьи приказа действовать, как только на северо-востоке загорится маяк Рейнберроу, или на северо-западе – Хеггардона, или когда неприятель появится на берегу.

– Так его же здесь нет?

– Как бы не так! Огни на взморье только что погасли, а Симон еще лучше моего слышал пушечный выстрел.

– Тише, тише! Я и сейчас слышу его! – сказал Боб.

Они прислушались, разинув от напряжения рты; ночной ветер посвистывал в остатках зубов Симона Бердена, словно в руинах Стонхенджа. Откуда-то снизу, со стороны большого тракта, донесся стук копыт и грохот колес.

– Да, что-то тут неладно, – хмуро сказал мельник. – Пошли домой, Боб: надо перво-наперво отправить женщин в безопасное место, а тогда уж я надену свой солдатский мундир и отправлюсь. Бог весть, где мне теперь искать нашу роту!

Они быстро спустились с холма и, выйдя на дорогу, остановились и прислушались снова. На дороге уже стали появляться пешеходы и экипажи самого различного сорта. В почти непроглядном мраке никто не замечал мельника и Боба, но, взобравшись на придорожную ограду, Бобу все-таки удалось привлечь к себе внимание.

– Что случилось? – окликнул он мясника, который проезжал мимо в тележке; жена его, простоволосая, сидела позади.

– Французы высадились! – ответил мясник, даже не натянув вожжей.

– Где? – крикнул Боб.

– В западной бухте! И в Бедмуте полный переполох! – донесся голос уже издалека.

Боб и мельник со всех ног припустили домой. Как они и предполагали, миссис Лавде и Энн, как и большинство жителей деревни, уже оделись и стояли на крыльце в шляпках и шалях, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со стороны большого тракта. Миссис Лавде успела прихватить все свои деньги и кое-какие ценности и спрятать в большой карман, облегавший ее талию, чем значительно увеличила свои объемы.

– Оказывается, правда: он высадился! – сказал мельник. – Вы с Энн и со служанкой отправляйтесь сейчас же к моему двоюродному брату Джиму в Кингсбери, а там уж – куда они, туда и вы. А мне надобно явиться в роту.

– Ну, а я? – спросил Боб.

– А ты беги-ка скорее в церковь и возьми пику, пока их все не расхватали.

Запрягли двуколку и поспешно водрузили туда миссис Лавде, Энн и служанку, причем последней пришлось взять вожжи, так как Дэвид был вынужден забыть о домашних обязанностях и выполнять свой солдатский долг. Затем все ценные предметы, слишком громоздкие, чтобы поместиться в карманах, как то: серебряный кубок, фарфоровый чайник, пара канделябров в форме ионическпх колонн и кое-что еще – были брошены в корзину, которую привязали сзади к двуколке, и наступило прощание, столь же печальное, сколь и торопливое. Боб поцеловал Энн, и она без малейшего жеманства приняла этот знак привязанности, проговорив сквозь слезы:

– Да хранит вас Бог!

И вот в тусклом свете занимающейся зари двуколка выехала за ворота. Ни одна из трех женщин не знала толком, какой дорогой нужно ехать, но каждая уповала на случай, который поможет им добраться до места.

Как только двуколка скрылась из виду, Боб отправился за пикой, а его отец, перезарядив свое кремневое ружье, принялся облачаться в военную форму и с такой поспешностью начищать белой глиной лосины, что главным образом разукрасил ею свои черные гетры. Приведя себя в боевую готовность и не слыша еще призывных звуков трубы, он вместе с Дэвидом направился в каретный сарай, выкатил оттуда тележку и погрузил в нее кое-какое самонужнейшее и не громоздкое имущество – на случай, если представится возможность переправить его куда-нибудь. Когда с этим было покончено и тележку закатили обратно в сарай и заперли на замок, возвратился Боб со своим новым оружием, несколько уязвленный тем, что вынужден был прибегнуть к столь первобытному способу самообороны. Мельник пожал ему на прощание руку и договорился при первой возможности встретиться с ним в Кингсбери, если полученные ими сведения подтвердятся; если же, по счастью, тревога окажется ложной – то в своем родном доме.

– Будь ты неладен! – воскликнул он, глядя на свой запас кремней.

– В чем дело? – спросил Боб.

– У меня же нет пороху, ни единой крупинки!

– Так какой же тебе смысл идти? – спросил сын.

Мельник задумался.

– Нет, я пойду. Может, если попаду в переделку, кто-нибудь одолжит мне немного пороху.

– «Одолжит немного пороху»! Ох, отец, до чего ж ты наивен! – сказал Боб с укором.

– Ну ладно, в конце-то концов, я могу и стибрить, если что… – сказал мельник.

Тут вдали заиграла труба, и Лавде-старший с пустой пороховницей за спиной направился к месту сбора, а Боб взял пару заряженных пистолетов, которые прихватил с корабля, сверх того вооружился еще пикой, запер дом и зашагал в сторону большого тракта.

Тем временем территориальная конница также была поднята на ноги, а в том числе и Фестус Дерримен, который ночевал у своего дядюшки и был разбужен верным Крипплстроу. Когда Боб с отцом спускались с холма, этот неустрашимый воин стоял во дворе перед конюшней, застегивая портупею, пока Крипплстроу седлал его лошадь. Фестус, бряцая шпорами, прошелся взад и вперед по двору, бросая угрюмые взгляды в сторону маяка и прислушиваясь к громыханию телег и повозок, а затем кликнул Крипплстроу, и тот появился из конюшни, ведя лошадь под уздцы, а дядюшка Бенджи, никем не замеченный, наблюдал эту сцену из решетчатого окошка, и отблески огромного костра, полыхавшего на вершине холма, играли на его лице, делая его похожим на медный циферблат старых башенных часов.

– Я так думаю, Крипплстроу, – сказал Фестус, чья багровая физиономия претерпевала странные изменения, выцветая на глазах, – что тебе нужно, пока я еще не тронулся в путь, отправиться в Бедмут и выяснить там на месте, высадились ли уже эти трусы на берег или еще только показались в бухте.

– Я бы пошел прямо сейчас, – отвечал тот, – да у меня опять нога так разболелась, что ступить нельзя. Я бы сейчас уже давно стоял в строю, да на последнем ученье мне сказали, что я слишком стар. Так что я, как только снаряжу вас, бедняжку, в путь-дорогу, так заберусь на сеновал и буду ждать, что Бог пошлет.

– А может, всю эту тревогу подняли зря? Бывало так раньше когда-нибудь, Крипплстроу? Ведь Бонапарт ничтожество, жалкое ничтожество, и, может, все это ложная тревога и доставит таким, как я, только горькое разочарование?

– О нет, сударь! Нет-нет!

– Да ведь случаются же иногда и ложные тревоги?

– Да, случаются. В прошлом году проводились понарошку маневры военных кораблей и высаживали десант.

– Ну а еще какие были маневры? Было что-нибудь похожее на то, как сейчас?

Крипплстроу покачал головой.

– Больно уж вы скромны, как я погляжу! Все хотите показать, будто это одни пустяки. Только такого, как сейчас, еще не бывало. Уж будьте спокойны – он высадился. И, слава тебе господи, таких ополченцев, как я, не пошлют на передовую – туда пойдут только такие отчаянные храбрецы, как вы, батюшка. Эх, видел бы вас сейчас Бонапартишка! Он бы враз понял, что от такого ловкого да храброго воина ему нечего ждать, окромя пули из мушкета или хорошего удара саблей.

– Да, разумеется. Видишь, Крипплстроу, если я отправлюсь в Бедмут и встречусь с неприятелем, все мое военное искусство пропадет зря. Чтобы пережить такое ужасное разочарование, незачем было обучаться военному ремеслу.

– Вот-вот! Верно. Вы там сразу так всех за пояс заткнете, что неприятель тут же бросится на вас: вот, мол, самый храбрый и самый грозный воин!

– Но, может, я больше принесу пользы, если останусь здесь и буду подбадривать малодушных или поднимусь на башню и стану палить из бойницы в неприятеля?

– Правильно, хозяин. Да ведь я знаю, что вы сейчас скажете: это было бы здорово, да уж больно кровь бурлит в жилах, разве тут усидишь дома. Вы храбрец! Вот храбрость никак и не дает вам покоя. Чего ясней.

– Будь я человек более низкого происхождения, – пробормотал Фестус, – или служи, к примеру, в народном ополчении, или, скажем, простым копьеносцем, ко мне бы не предъявлялось таких высоких требований и мне было бы легче сдержать свой воинственный пыл. Послушай, Крипплстроу, не найдется ли в этом доме хоть глотка коньяку? Я что-то неважно себя чувствую.

– Дорогой племянничек, – донесся сверху голос старика, присутствие которого оставалось до сих пор незамеченным, – такая незадача – в доме нет ни единой початой бутылки! Но зато на холодке стоит бочонок отличного яблочного сидра из дичков, а со вчерашнего вечера осталось еще немного чая.

– Как! Он сидит там и слушает? – сказал Фестус, задирая голову вверх. – То-то небось рад, что я должен отправляться на фронт прямо, можно сказать, из постели и без завтрака, а он останется дома в полной безопасности, зная, что его никто не тронет, потому что он стар!.. Понимаешь, Крипплстроу, я, конечно, очень доволен, что попал в территориальную конницу, но только жаль все-таки, что на строевую службу. Мне бы хотелось быть хирургом: сидит себе в тылу, а ему только знай подносят раненых… Я хочу сказать, что в такое время, как сейчас, мне было бы больше по сердцу поднимать на ноги раненых и сращивать их переломанные руки и ноги, – бррр! – чем самому наносить увечья… Нет, Крипплстроу, для строевой службы я слишком мягкосердечен!

– Верно, верно, – согласился слуга, впадая в сочувственно-унылый тон. – И надо же ведь, чтоб вам так не везло: чинили бы другим руки и ноги – так нет! Теперь вам самому их все переломают, горемыка вы! А все почему? Больно уж у вас нрав воинственный!

– Да, – пробормотал Фестус и умолк, а потом, прижимая руку к средней пуговице своего жилета, добавил: – Я даже не могу тебе объяснить, Крипплстроу, какое у меня странное ощущение вот тут. Ну как бы мне хотелось быть хирургом!

Он медленно взобрался на лошадь, а дядюшка Бенджи, глядя на него сверху, замурлыкал себе под нос:

– Что это старое чучело там напевает? – свирепо спросил Фестус.

– А это молитва о сохранении нас от врага, дорогой племянничек, – кротко ответил старик, услыхав его слова. «Двадцать три с половиной на северо-запад».

Фестус тронул лошадь, дал ей пройти несколько шагов и вдруг обернулся, словно его осенила какая-то счастливая мысль.

– Крипплстроу, – крикнул он и делано расхохотался. – Ничего не поделаешь, придется мне все-таки открыться тебе: я должен повидаться с ней! Не в моем характере поворачивать назад, но… это любовь! Я должен повидаться с ней.

– С женщиной?

– Не хотелось бы мне раскрывать секрет, но приходится признаться: да, с женщиной. Ну не диво ли, что меня так влечет к ней, в то время как все мое существо рвется в бой с неприятелем!

Крипплстроу, увидав, как оборачивается дело, решил, что и ему пора обернуть все по-другому.

– Ага, понял, все понял! Подумать только! Вам бы командовать полком! Вам бы ринуться в бой и, так сказать, повести за собой войска к победе, а вместо этого что? Один взгляд женщины ранит вас наповал, и все! И где ваше мужество? Ну и несчастная же у вас судьба, хозяин! Ясное дело: уж когда женщина повиснет на шее, как жернов, мужчина становится сам на себя непохож.

– Да, пожалуй, что-то в этом роде происходит и со мной.

– Да, вот оно какое дело! Вы ли не храбрец? Это я так спрашиваю, просто, как говорится, для формы – вы ли не храбрец, хозяин? Храбрец, спору нет. Тогда не тратьте попусту вашу храбрость в открытом поле. Соберите-ка, скажу я, все ваше мужество для более, как говорится, высокой цели – для защиты вашей красавицы. В такое-то смутное, как нынче, время долг-то ваш в чем? Охранять ее. Нет, хозяин, не след вам скакать очертя голову в этот Бедмут! Послушайтесь-ка меня – отправляйтесь вы туда, где ваша милая сидит – беззащитная, одна-одинешенька.

– Да, Крипплстроу, ты прав: я должен ехать к ней.

– Вот и спасибо! Большое-пребольшое вам спасибо, хозяин. Поезжайте, поезжайте и спрячьтесь-ка вместе с ней где-нибудь.

– А можно это? Послушай, не льсти мне, черт тебя побери! Может мужчина спрятаться, не запятнав свою честь? Конечно, я не собираюсь прятаться в каком-то недостойном смысле. Нет, это не по мне!

– Раз вы влюблены, значит, ясное дело, никакого тут позора нет. Вы ведь не о себе печетесь, а только так уж, заодно, по нужде себе самому жизнь спасаете.

– Это верно, Крипплстроу, в известном смысле это так. Да так ли это будет понято другими? Найдут ли этот поступок доблестным?

– Видите ли, хозяин, не будь вы влюблены и начни вдруг прятаться, тогда, признаться, это могло бы показаться странным. Но раз вы это делаете, чтобы спасти молодую особу от слез, вздохов, обмороков, припадков, а может, даже смерти, значит, вы поступаете правильно. Вы, так сказать, доблестно отступаете, потому что слишком мужественны, чтобы наступать. Может, это рассуждение покажется вам странным, но это потому, что больно уж вы воинственны, а для других-то это все проще простого.

Фестус попытался было непринужденно улыбнуться, но улыбка, на секунду обнажив зубы, тотчас угасла.

– Крипплстроу, ты просто стараешься мне польстить или в самом деле так думаешь? Кое-какая правда в твоих словах, конечно, есть: я проявлю больше мужества, если отправлюсь к ней, а не на побережье, – но мы, солдаты, должны беречь свое доброе имя как зеницу ока. Никто не должен меня увидеть. Я отправляюсь.

Крипплстроу поднял перекладину, преграждавшую доступ под сводчатые ворота, и Фестус проехал под окном, за которым дядюшка Бенджи упоенно мурлыкал себе под нос: «Двадцать три с половиной на северо-запад», – чувствуя, как правильно догадался Фестус, что денежки его припрятаны в надежном месте и что французы едва ли обратят внимание на старика в таком рваном замызганном сюртучишке, в какой он предусмотрительно облачился, позаимствовав его у одного из огородных чучел.

Фестус ехал, исполненный решимости разыскать Энн, взять на себя ее охрану и под этим предлогом проводить до Кингсбери, где, как ему было известно, у Лавде имелись родственники. В поле ему повстречалась старуха Тимор, которая, уложив все свои пожитки в небольшую корзинку, спокойно направлялась в горы переждать, пока все уляжется.

– Ну как, бабуся, видела ты французов? – спросил ее Фестус.

– Нет, – ответила Тимор, поглядев на него сквозь очки в медной оправе, – Если б я увидела французов, мне бы уж не пришлось увидеть тебя!

– Тьфу! – плюнул с досады наш кавалерист и поехал дальше, но едва приблизился к старой дороге, которую ему надо было пересечь, физиономия у него вытянулась: на дороге раздавался топот копыт – там двигались войска, оказавшиеся при ближайшем рассмотрении драгунами.

Не желая попасться им на глаза, Фестус поспешил перескочить через ограду в поле, но так уж ему в этот день не везло, что и здесь он увидел пять-шесть всадников, да еще из одной с ним территориальной конницы, которые скакали по полю прямо на него. Драгуны промчались мимо, не заметив Фестуса, а он повернул снова на дорогу, но путь к Оверкомбу был теперь ему отрезан нагонявшими его всадниками, и он поскакал вперед, слыша за спиной приближающийся конский топот. Ограда кончилась, дорога лежала перед ним прямая как стрела. Он не мог повернуть обратно: непременно напоролся бы прямо на солдат, – и, чувствуя себя пойманным, словно угорь в водосточной трубе, неуклонно приближался к грозному побережью. Но надежда его не покинула. Впереди был перекресток, и у него еще оставалась возможность ускользнуть незамеченным, свернув на один из проселков. Подскакав к перекрестку, Фестус увидел, что не один здесь. Справа на дорогу с проселка выехал всадник и, натянув поводья, остановил коня. Это был офицер немецкого легиона. Увидав Фестуса, он помахал и Дерримен рукой, подъехал к офицеру и отдал честь.

– Это была ложная тревога, – сказал офицер.

Дерримен мгновенно опять почувствовал себя мужчиной.

Он уже был способен на любой подвиг. Офицер разъяснил ему, почему возникла тревога, и сказал, что поедет по дороге вдоль вересковой пустоши, чтобы повернуть обратно направлявшиеся туда войска, а Фестус тотчас предложил проделать то же самое на дороге в Кастербридж. Немец пересек старую дорогу и скоро скрылся из глаз за поворотом проселка, а Фестус повернул обратно, в ту сторону, откуда прискакал. Небольшой отряд территориальной конницы быстро приближался, и Фестус вскоре различил взволнованные голоса Стаба из Дудл-холла, Ноакса из Макл-Форда и других своих собутыльников, с которыми бражничал в доме дядюшки. Представлялся великолепный случай отличиться, и Фестус выхватил саблю из ножен. Когда всадники приблизились настолько, что могли уже его слышать, Дерримен, повернув коня в сторону Бедмута, закричал:

– Вперед, друзья, вперед! Я поджидаю вас. Вы не слишком-то спешили догнать меня, а ведь нам сегодня предстоят славные дела!

– Неплохо сказано, Дерримен, неплохо! – отозвался всадник, ехавший впереди. – Ты слышал какие-нибудь новости?

– Слышал только, что он уже здесь во главе своего десятитысячного войска, и мы сшибемся с ними грудь с грудью, как только соберемся вон там, в том городе.

– Черт побери! – пробормотал Ноакс, и нижняя челюсть у него слегка отвисла.

– Тот, кто дрогнет в такую минуту, не достоин носить мундир территориальной конницы, – воскликнул Фестус, гарцуя впереди и поблескивая на солнце обнаженной саблей. – Эй, Ноакс, стыдись, стыдись! Ты что-то побледнел, старина.

– Так и ты, может, побледнел бы, – сказал Ноакс, с завистью поглядывая на этого отчаянного смельчака, – будь у тебя жена и дети, которым без тебя придется худо.

– Я этих лягушатников-французов берусь уложить троих одним ударом! – возразил Фестус, продолжая размахивать саблей.

– Сабли у них так же остры, как твоя, и ты в этом скоро убедишься, – сказал другой кавалерист.

– Будь они даже трижды острее, – не унимался Фестус, – даже трижды три раза острее, я все равно берусь один уложить троих. А ты как себя чувствуешь, приятель? – он обратился к другому воителю. – Эх, старина Стаб! Не придется нам больше пить за здоровье наших дам в Оксуэлл-холле! Этим летом уж никак не придется. А ты что скажешь, Браунджон?

– Боюсь, что не придется, – мрачно подтвердил тот.

– Кончились наши веселые обеды в гостинице Стейси, над самой головой у короля с его свитой. Кто теперь без нас будет красть дверные молотки и отсылать их в пирогах в пекарню. Теперь вместо этого руби-коли день за днем, неделю за неделей!

– Да, видать, что так.

– И как бы мы ни сражались, нам все равно не покончить с этим проклятым тираном раньше осени, и не одна сотня бравых солдат сложит до тех пор голову, – заметил молодой кавалерист с приятным спокойным лицом, готовый, как видно, выполнить свой долг без лишних слов.

– Да, конец нашим состязаниям «кто кого пересмеет» – этим летом нам уж не пировать в замке «Май-Дун», – продолжал перечислять Фестус. – Не придется нам позабавиться и на Гринхиллской ярмарке, и никто уже не будет кукарекать в балаганах, пока балаганщик не лопнет со злости!

– Да, похоже, так.

– Ты что, чувствуешь себя немного не в своей тарелке, Ноакс? Крепись, старина! Ну, вперед! Почему мы тащимся еле-еле, словно женщины на ослах? Мы должны, считаю я, поспешить в Бедмут, присоединиться к остальным войскам и выступить в поход на запад по побережью. А если мы будем так плестись, нам раньше как к двенадцати часам не попасть в гущу сражения. Ну, друзья, пришпорим коней! Да, Локхем, в этом году нам уже не поплясать на зеленых лужайках при луне. А та девчонка, что растопила твое сердечко, – боже милостивый, каково-то ей придется во всей этой заварухе!

– Ладно, ладно, Дерримен, – запротестовал Локхем, – хватит, не желаю больше слушать. Я готов воевать не хуже всякого другого, однако…

– Когда начнется сражение и ты понюхаешь пороху, Дерримен, это, может, немного остудит твой пыл, – поддержал Локхема Ноакс, не переставая, однако, в душе восхищаться бесшабашной храбростью Фестуса.

– Раньше вы увидите меня вздетым на пику, – заявил Фестус. – Ну, давайте построимся – и вперед!

Видя, что Фестус намерен бешеным галопом нестись в Бедмут, остальные всадники не захотели от него отстать, и все что есть духу припустились к городу. Если бы у них было время спокойно поразмыслить, они могли бы, вероятно, заметить, что последние полчаса им не повстречалось на дороге ни единой тележки или повозки, которых вначале попадалось довольно много. И лишь добравшись до заставы, они узнали то, что давно было известно Фестусу. Выслушав сообщение о ложной тревоге, Фестус со вздохом вложил саблю в ножны, и небольшая кавалькада вскоре смешалась с остальными конниками, прискакавшими сюда раньше и шумно обсуждавшими причины и различные подробности ложной тревоги.

– Как, вы разве только сейчас узнали, что произошла ошибка? – спросил кто-то. – Чудно что-то! Когда я спускался по проселку с холма, вон тот малый разговаривал с высланным на дорогу гонцом – я сам видел – значит, ему уже все было известно. – И говоривший указал нa Фестуса. Взоры присутствующих с возмущением обратились к нему, и всем стало ясно: Фестус знал, что тревога была ложной, и бессовестно подшутил над ними.

– Всыпать ему хорошенько, чтобы живого места не осталось! – закричали несколько человек, выхватывая сабли и приготовившись пустить их в ход плашмя.

И, повернув коней, они устремились за Деррименом, а за ними последовали и другие. Но, понимая, чем грозит это внезапное разоблачение, Фестус уже успел предусмотрительно отдалиться от своих товарищей, и теперь, дав шпоры коню, вихрем мчался обратно. Его трусливое бегство еще больше разгорячило преследователей, и, боязливо оглядываясь через плечо, он еще мили две видел позади себя разъяренные лица и обнаженные сабли. Однако понемногу он начал с удовлетворением замечать, что преследователи один за другим поворачивают обратно, и вскоре остался на дороге один на своем взмыленном коне.