Прошло Рождество. Унылая зимняя погода и непроглядный мрак по вечерам уступили место еще более унылой зимней погоде, но вечерами стало светлее. Быстрое таяние снега перешло в дождь, дождь перешел в ветер, ветер стал приносить пыль. Начались ливни: наступила пора розовых утренних зорь и белых закатов, – и у всех появилась надежда, что мартовским непогодам приходит конец.

На мельнице за это время произошло одно важное событие: следуя примеру всех своих соседей, мельник вступил в ополчение и соответственно этому два раза в неделю облачался в красный долгополый военный мундир, натертые белой трубочной глиной лосины, черные суконные гетры, шлем с шишаком, украшенный султанчиком из зеленой шерстяной пряжи, в такие же зеленые, тоже шерстяные, эполеты. Однако Боб по-прежнему оставался в стороне от военных приготовлений, поскольку никак не мог решить: то ли ему записаться в морскую пехоту, то ли в местное ополчение, то ли пойти волонтером, – и поэтому его деятельность ограничивалась пока ухаживанием за Энн. Миссис Лавде стало бросаться в глаза, что эта молодая парочка держится как-то странно, но так как она еще ни разу не замечала, чтобы их головы слишком сближались или чтобы они норовили остаться наедине, их поведение казалось ей загадочным.

По каким-то странным (а быть может, и вполне естественным) причинам миссис Гарленд, став членом семьи Лавде, все чаще и чаще с неодобрением подумывала о том, что Энн может пойти по ее стопам, и теперь все решительнее склонялась к своему первоначальному намерению отдать предпочтение Фестусу, тем более что последнее время он с поразительным упорством бродил вокруг мельницы: по-видимому, в надежде как бы невзначай повстречаться с Энн, – но из-за непогоды та редко выходила за порог дома.

Как-то раз после полудня хлынул настоящий ливень. Листья лавра и других вечнозеленых растений, сохранявших свой наряд и в это время года, трепетали под ударами тяжелых капель, которые, скатываясь по ветвям и стволу, бесшумно впитывались землей. Поверхность пруда кипела и пузырилась под струями дождя, образуя тысячи крошечных воронок, а у берегов в вымоинах и крысиных норах, куда загоняли воду порывы ветра, она клокотала, словно наседка. Из окна дома можно было увидеть одно-единственное еще оставшееся сухим местечко – под небольшим навесом на противоположной стороне двора. Миссис Лавде, глядя на потоки дождя, заливавшие потемневший двор, заметила, как Фестус Дерримен забежал под навес, где лежали бревна и где человеку, напоминавшему своим телосложением патагонцев Фридриха Вильгельма, вряд ли можно было укрыться.

Казалось, случай как нельзя лучше способствовал осуществлению замыслов миссис Лавде. Энн была где-то в задних комнатах. Оставалось только пригласить Фестуса переждать ливень, и он неминуемо столкнулся бы лицом к лицу с капризной дочкой, которую миссис Лавде с тех пор, как романтический ореол ее собственного союза с мельником несколько потускнел, с каждым днем все больше и больше хотелось увидеть женой кого-нибудь другого, а не Лавде-младшего. Миссис Лавде была теперь неплохо обеспечена, не чувствовала себя несчастной, просто ей стало ясно, что вступила в неравный брак с человеком, стоявшим ниже ее по своему положению и в этом мало хорошего. Подойдя к окну, она поманила Фестуса, и он мгновенно подчинился полученному указанию, ибо занял эту позицию только для того, чтобы обратить на себя внимание, так как понимал, что мисс Гарленд не выйдет из дому в такую непогоду.

– Добрый день, миссис Лавде, – приветствовал ее Фестус, входя. – Ну вот… я так и знал. – В голосе его уже рокотал гнев, ибо он успел заметить захлопнувшуюся в глубине комнаты дверь, за которой исчезла стройная фигурка.

Миссис Лавде обернулась, увидела, что Энн ускользнула, но спросила как ни в чем не бывало:

– Что-то случилось?

– О, ничего, ничего! – ответил с досадой молодой человек. – Вы прекрасно знаете, что случилось, сударыня, так что зря притворяетесь. Но я еще притяну ее к ответу, еще собью с нее спесь! Пусть не воображает – я ей все это припомню.

– Но вы должны держать себя с ней учтиво, – заметила миссис Лавде, хотя в душе была даже довольна проявлением столь необузданного чувства.

– Не желаю больше слушать об учтивости или великодушии, мадам! Я для нее отличная партия, а она постоянно меня третирует. После Мартынова дня я проходил мимо вашего дома пятьдесят пять раз – и вот какая мне награда!

– Но ведь вы переждете у нас дождь?

– Нет. Плевал я на дождь. Я ухожу. У нее кто-то другой на уме! – И сей дворянин удалился, громко хлопнув дверью.

Тем временем ускользающий предмет его мечтаний направился по темному коридору мимо люка над мельничным колесом и проник в дверь, ведущую на мельницу, где был встречен Бобом. Подняв голову от лотка, он шагнул к Энн навстречу и спросил:

– Я вам нужен, мисс Гарленд?

– О нет… просто хотела бы постоять здесь минутку.

Он взглянул на нее, не понимая, всерьез ли она это говорит, и, решив, что, по-видимому, всерьез, опять склонился над лотком. Некоторое время слышно было только, как грохочут жернова, затем Боб снова шагнул к Энн, но заметив его движение, она предупредила:

– Не забывайте, что вы на работе: у вас нет времени на праздную болтовню.

Он молча поклонился и вернулся к своему лотку, а Энн посмотрела в окошко в ожидании, когда Фестус покинет дом. Жернова продолжали грохотать, и Боб подошел к девушке в третий раз.

– Однако послушайте… – начала было та.

– Честное слово, я хочу всего лишь спросить, не пойдете ли вы со мной в воскресенье в церковь.

– Может быть, – начала Энн, но в эту минуту Фестус Дерримен вышел из дома, и, чтобы избежать дальнейших разговоров, она тотчас вернулась к себе тем же путем, каким и пришла.

Настало воскресенье, и все семейство собралось на крыльце, ожидая, когда зазвонит церковный колокол. Отсюда хорошо был виден большой луг, за ним – невысокий холм, а на холме – старый вяз, к которому, словно меридианы на полюсе, сходились бесчисленные тропинки. В летнюю пору трава под этим старым деревом бывала начисто вытоптана ногами бесчисленных парочек, назначавших под ним свидания, и случайных прохожих. Вяз этот был наиболее примечательной частью пейзажа.

И вот все увидели, как на одной из тропинок появился солдат-пехотинец в красном мундире и белых лосинах. Остановившись под вязом, он вынул из кармана какую-то бумагу и прибил ее к стволу четырьмя гвоздями, потом отступив на шаг, взглянул на нее и пошел дальше своим путем. Боб принес из дому бинокль и навел на прибитое к дереву объявление, но, сколько ни смотрел, не смог различить ничего, кроме льва и единорога, изображенных наверху листа. Идти в церковь было еще рановато, но Энн, уже приодевшаяся, спустилась с крыльца, видимо, намереваясь пройти мимо вяза. Бумага была водворена там столь торжественно, что ей захотелось прочесть, что в ней написано, хотя бы даже за счет времени, которое надлежало отдать молитве. Боб воспользовался случаем, чтобы последовать за Энн и напомнить про ее обещание.

– Тогда ступайте позади и ни в коем случае не подходите близко, – заявила Энн.

– Хорошо, – кивнул он смиренно и тотчас немного поотстал.

Его покорность показалась забавной, и девушка шутливо бросила через плечо:

– Поделом вам!

– Я готов нести любое наказание, но осмелюсь спросить: могу ли я все же надеяться, что вы не заставите меня – только из-за того, что я приволокнулся за Матиль… из-за того, что я забыл вас на время, – всегда держаться позади вас?

Она ответила, понизив голос:

– Я не хочу, чтобы нас видели вместе, потому что люди не должны думать, что между нами что-то есть. Как могу я, зная о вашем легкомыслии, поступать иначе? Вас следует вышколить, чтобы…

– Ох, Энн, – вздохнул Боб, – вы жестоки ко мне, слишком жестоки! Если я когда-нибудь добьюсь вашего расположения, это мне, я вижу, недешево обойдется.

– Вы уже не тот, каким были когда-то, – проговорила она с мягким укором. – И я просто не хочу себе позволить любить вас. – Последние слова были произнесены чуть слышно, а так как Боб шел позади, его ушей не достигли, и, конечно, никак не мог заметить, какие чувства отразились на лице Энн.

Они прошли еще несколько шагов в молчании и, приблизившись к вязу, прочли:

«КО ВСЕМ АНГЛИЧАНАМ НЕЗАВИСИМО ОТ СОСТОЯНИЯ И ЗВАНИЯ

Друзья и соотечественники! В настоящее время французы сосредоточивают против нас такую армию, какая еще ни разу в истории не готовилась для вторжения в наше королевство, и провозглашают своей целью полное опустошение и разорение нашей страны. Они не только не скрывают своих намерений, как нередко делали по отношению к другим странам, но и открыто похваляются задавить нас своей численностью, дабы мы не смогли оказать им сопротивления.

Французы, где бы они ни появлялись, не щадят никого: ни богатых, ни бедных, ни старых, ни молодых, – но, подобно смертоносной чуме, оставляют позади себя голую пустыню там, где все красовалось и цвело.

Перед лицом этих событий каждый из вас призывается добровольно, а не по принуждению, встать на защиту всего, что ему дорого, вписать свое имя в вербовочные листы, которые будут разосланы во все приходы, и принять участие в военных действиях либо с оружием в руках в рядах волонтеров, либо в рабочих дружинах, либо в качестве возниц фургонов.

Вступив в ряды волонтеров, вы будете нести службу всего раз в неделю, если вторжение неприятеля на нашу землю не поставит вас перед необходимостью дальнейших действий.

Вступив в Рабочую дружину, вы будете использованы для разрушения дорог, дабы помешать продвижению неприятеля.

Всем имеющим кирки, лопаты, вилы, топоры или другие орудия труда предлагается сообщить об этом констеблю или вербовщику своего прихода, дабы их можно было внести в инвентаризационную опись с указанием дома, где они хранятся, и использовать в случае необходимости…

Мы сочли уместным дать вам это разъяснение, дабы вы не остались безучастными к выполнению своего долга, понеже вы будете к тому призваны. Но если в сердцах англичан еще жива любовь к истинной свободе и благородной славе, жалованье явится отнюдь не главной, хотя и обязательной, частью вашего вознаграждения. Свою лучшую награду вы найдете в исполнении долга перед королем и отчизной, когда изгоните из ее пределов и уничтожите вашего исконного и непримиримого врага, исполненного зависти к вашей свободе и счастью и потому стремящегося разрушить их, и спасете ваших жен и детей от грозящей им смерти или того, что хуже самой смерти, ибо эта судьба будет уготована им, если наш исконный враг одержит над нами победу!

Итак, встанем все, как один, и объединимся для высокой цели! Объединившись, мы не побоимся бросить вызов всему миру. К тем же, кто нерадив и не встречает неприятеля во всеоружии, никогда не приходит победа».

– Я должен пойти и записаться немедля! – заявил Боб.

Энн обернулась к нему: ни тени шутливого кокетства больше не было в ее взгляде, – и встревоженно проговорила:

– Как я жалею сейчас, что мы живем не на севере Англии! Там мы были бы подальше от места его высадки!

– Где бы мы ни находились, это место будет для меня раем, если только вы того захотите.

– Как беспечно вы рассуждаете в такую серьезную минуту, – заметила Энн задумчиво и пошла дальше.

Подойдя к церкви, они заметили, что сквозь голые ветви деревьев, еще только начинавших наливаться янтарными почками, что-то поблескивает, словно сталь. И почти тотчас, заглушая нежный перезвон церковных колоколов, до них долетел громкий голос, отдающий команду, вслед за чем сверкавшие за деревьями металлические острия зашевелились, точно щетина дикобраза, и сверкнули снова.

– Строевые учения, – пояснил Боб. – Их проводят теперь между службами в церкви – легче собрать народ, понимаете ли, чем в будний день. Чувствую я, негоже мне стоять от всего в стороне.

Выйдя из рощицы, они увидели обучавшихся волонтеров: это были годные к военной службе жители окрестных селений – многих из них Боб и Энн знали в лицо. Обучение происходило на зеленой лужайке перед церковным двором, все волонтеры были в своей обычной одежде, командовал же ими тот самый сержант, который прибивал воззвание к вязу. В эту минуту он был занят тем, что, развязав парусиновую суму и достав оттуда горсть монет, вручал каждому из волонтеров по шиллингу в виде вознаграждения за труд.

– Братцы! Я распустил вас слишком рано, – закричал он внезапно. – Строиться, строиться обратно! Строиться, говорю вам! Мои часы, видать, спешат. Служба в церкви начнется только через двадцать минут. Слушайте команду: всем, у кого нет кремневых ружей, построиться в том конце. Направо равняйсь!

Но так как каждому из новобранцев хотелось увидеть, как стоят остальные, то края шеренги стали загибаться внутрь, и она быстро приобрела форму лука.

– Гляньте, как вы стоите! Почему вас там, на краях, загибает вовнутрь? Равняйсь! Равняйсь!

Новобранцы старались равняться, но под действием все тех же весьма побудительных причин шеренга мало-помалу снова приобрела вышеописанную форму, в каковой и пребывала уже до конца при попустительстве доведенного до отчаяния сержанта.

– Теперь минутку терпения, – сказал сержант, стоя в центре дуги. – Прошу внимательно слушать мою команду и выполнять ее как можно точнее, а если я что-нибудь напутаю, то пусть кто-нибудь из вас, братцы, поправит меня, ведь я сам пробыл в армии всего три недели, и ошибиться каждый может.

– Попятное дело, понятное дело, – с готовностью отреагировала шеренга.

– Тогда смирно! Всем стоять смирно! Ружья на изготовку! Очень хорошо!

– А тем, у кого нет ружья, что делать? – жалобно вопросил конец шеренги.

– Что за вопрос! Ясно, вам не нужно ничего делать, а нужно думать о том, как бы вы взяли ружья на изготовку, если бы они у вас были. Вот вы там, посередке, которые с капустными кочерыжками и палками. Старайтесь пускать их в ход так, как если бы это было всамделишное оружие. Итак, слушать команду! Взвести курки! На прицел! Пли! Вы, понятно, должны только делать вид, что стреляете, но в это время мысленно представлять себе поле битвы. Очень хорошо… Ей-богу, хорошо. Хотя, правда, кое-кто самую малость поторопился, а кое-кто самую малость запоздал.

– Прошу прощения, сержант, позволь-ка мне отлучиться. Я, понимаешь ли, руковожу церковным хором, а моя виолончель в эту пору года всегда плохо держит строй, и надо бы малость подвинтить колки, пока не пришел священник.

– И не стыдно тебе в такую минуту, когда неприятель, того и гляди, вторгнется на твою землю, думать о церковной службе и прочих пустяках? – сурово вопросил сержант. – И притом всем вам известно, что учение заканчивается за три минуты до начала церковной службы, это уж так положено, и, значит, в нашем распоряжении еще целых четверть часа. Ну а теперь по команде: «Затравляй!» – сыпьте порох… словно он у вас есть… Сыпьте порох на полку, на три пальца ниже конца шомпола, и ловким движением правой руки закройте полку. Да, я позабыл вам сказать, что при команде: «Взять пороховницу!» – нужно схватить ее, быстро поднести ко рту и разом вытащить зубами затычку. Да смотрите, не слишком наглотайтесь пороху, а то начнете харкать и плевать, вместо того чтобы исполнять команду. Что говорит этот человек там, с краю?

– С вашего разрешения, сударь, это Энтони Крипплстроу. Он спрашивает, как же будет вытаскивать зубами, когда у него во рту ни одною зуба?

– Друг! Где же твоя солдатская смекалка? Ясное дело как – сунь в рот своему соседу справа, пусть он вытащит. Ну а тебе что непонятно, рядовой Тремлет? Или ты не разумеешь по-английски?

– Прошу прощения, сержант, а что будет делать наш взвод необученных пехотинцев, ежели Бонапартишка высадится на берег до того, как нам раздадут ружья?

– Возьмете пики, как остальные необученные. Их у церковной колокольни навалена целая куча. Ну а теперь: на пле-чо!..

– Слышите? Звонят выход священника! – закричал Дэвид, слуга мельника Лавде, тоже находившийся среди новобранцев.

Перезвон трех колоколов сменился частыми ударами одного колокола, и вся шеренга тотчас испустила вздох облегчения, побросала оружие и повернулась к церкви.

– Ладно, в таком случае я должен вас распустить, – сказал сержант. – Стой, стой! Следующие учения во вторник, в четыре часа пополудни! И запомните: если кого-нибудь не будет отпускать хозяин, все равно бросайте работу и сообщите мне, а я доложу правительству. Смирно! Через правое плечо… налево кру-гом… Нет, отставить… Через левое плечо, направо кругом, мар-р-р-ш!

Одни повернулись направо, другие – налево, а кое-кто из самых старательных вроде Крипплстроу попытался повернуться и туда и сюда.

– Стой, стой! Попробуем сначала! Друзья по оружию, вся беда в том, что ежели я тороплюсь, так уж никак не могу сообразить, где у меня правая рука, а где левая. Еще мальчонкой, помнится, никак не мог. Так что вы на меня не обижайтесь. Век живи, век учись, как говорится. Вот я, как попал в армию, все учусь, и все находится что-нибудь новенькое. Ну ладно, в общем, направо, значит, кругом марш! Стой! Вольно! Разойдись! Кажется, все как положено, и порядок я не перепутал, да на всякий случай до вторника загляну еще разок в устав.

Многие из волонтеров, вместо того чтобы идти в церковь, предпочли пойти в трактир и поскорее истратить полученный шиллинг, но Энн и капитан Боб направились к обедне.

Беспокойство, царившее повсюду, проникло даже в эту священную обитель. В те дни религия приобретала в стране новую, в сущности, форму: любовь к Богу претворялась в ненависть к Наполеону Бонапарту, и, словно в ознаменование этой перемены, пики, предназначавшиеся для тех, кто, будучи завербован, не был вооружен, хранились в церквях каждого прихода. Там эти пики, сделанные из стволов молодого ясеня с вогнанным в них с одного конца крепким острием и обитые полоской жести, чтобы не расщепилось древко, стояли в большом количестве, прислоненные к стене. Так оружие это и хранилось за годом год в углу одного из приделов, пока его не убрали оттуда и не переместили под лестницу, ведущую на хоры, а оттуда – на колокольню, где оно ржавело, чернело, гнило, пока не стало мало-помалу разворовываться пономарями, причетниками и другими церковными служителями, а также малярами, приходившими подновить стены и окна; в их руках оно нашло себе применение – на древко насаживали грабли или мотыги. Некоторая же часть пик попала в клубы благотворительных обществ, превратилась в древки стягов, и в одном из вышеописанных унизительных состояний бывшие пики можно обнаружить и по сей день.

Но в своем первоначальном, ослепительном и грозном, виде это оружие наводило ужас на Энн, когда она, сидя рядом с Бобом в церкви, не могла отвести от пик глаз, и в воображении ее возникали страшные кровавые картины: ей представлялось, как это смертоносное оружие будет пущено в ход где-то совсем рядом! К тому же в проповеди говорилось о патриотизме, и когда Энн покидала церковь, ее преследовала неотвязная мысль, что, быть может, вскоре всех их постигнет участь бездомных бродяг.

Боб заверил ее, что при наличии регулярной армии в шестьдесят тысяч солдат, народного ополчения, насчитывающего сто двадцать тысяч человек, и трехсот тысяч волонтеров ей особенно страшиться нечего.

– Боюсь только, как бы не убили нашего беднягу Джона, – помолчав, добавил Боб. – Он, конечно, будет среди тех, кто первым встретится лицом к лицу с неприятелем, а трубачей особенно часто стараются подстрелить.

– У него не больше шансов быть убитым, чем у всякого другого, – возразила Энн.

– Да… Да, конечно, не больше… Вы стали недолюбливать Джона после этой истории с Матильдой, верно?

– Почему вы так думаете? – быстро спросила Энн.

– Видите ли, – начал Боб смущенно, – перед лицом опасности, грозящей его судну, не лучше ли забыть о всяких там размолвках?

– Мне совершенно не о чем забывать, – сказала очень расстроенная этим разговором Энн. Она по-прежнему считала, что трубач повинен в исчезновении мисс Джонсон и что произошло это потому, что он сам был увлечен невестой брата, а за ней ухаживал лишь для препровождения времени. Однако именно вмешательство Джона странным образом послужило ей на пользу – ведь благодаря ему Боб стал свободен.

– С тех пор как Джон уехал, – продолжал ее спутник, – я мало-помалу смог лучше разобраться в его намерениях и лучше понял, почему он способствовал исчезновению этой женщины. Вы знали, что он имел к этому кое-какое отношение?

– Да.

– Знали, что это он заставил ее уехать?

Энн с удивлением взглянула на Боба. Оказывается, все это было ему известно, и тем не менее он, по-видимому, не сердился на Джона.

– Знала, – сказала Энн. – Но зачем он это сделал?

Боб не решился объяснить ей причину, но события этого дня навели его на мысль, что Джона могут убить, и пробудили в нем решимость снять несправедливые подозрения со своего бедного брата. Боб винил себя за то, что так долго позволял Энн незаслуженно дурно думать о Джоне, и, как только они вернулись домой, сразу направился к отцу и попросил его, прибегнув к помощи миссис Лавде, открыть Энн, почему Джон так настроен против мисс Джонсон.

– Ведь мисс Энн думает, что Матильда и Джон были когда-то влюблены друг в друга, а теперь встретились снова, и Джон сам, вместо меня, захотел жениться на ней, – сказал он в заключение.

– Так вот, значит, в чем дело! Вот почему у Джона с мисс Нэнси дело не сладилось, – сказал мельник.

– Как так? Разве между ними что-нибудь было, кроме обычной дружбы? – встревоженно спросил Боб.

– Ну, с ее стороны, может, ничего и не было.

– Ладно, все равно мы должны это сделать, – сказал Боб, начиная с болью в сердце понимать, что, воздавая должное Джону, он готовит себе опасного соперника в его лице, но все же стремясь восстановить справедливость. – Открой все, что тебе известно, миссис Лавде, и пусть она расскажет об этом Энн.