Узнав всю правду, Энн испытала горчайшие угрызения совести. Так была она расстроена своим несправедливым отношением к добросердечному трубачу, что на следующее же утро, поднявшись на холм, в полном одиночестве долго стояла там, где была когда-то раскинута палатка, в которой он провел столько ночей. Она думала о глубокой незаслуженной обиде, нанесенной ею Джону, и о том, как, должно быть, печально и горько было ему собирать свои пожитки и отправляться в поход. Постояв так некоторое время, она смахнула с ресниц слезу сострадания, возвратилась домой и под впечатлением минуты написала драгуну письмо, в котором, среди прочих, были и такие – довольно смелые, если принять во внимание, от кого они исходили и кому были адресованы, – строки:

«Вы были сама искренность, сама прямота, Джон, а я – опрометчива в своих суждениях и своенравна. Однако я убедилась, что только высокие требования чести руководили вашими поступками, и это заставляет меня отныне ни в чем себе не доверять. Случись мне теперь разойтись с вами во мнениях, я бы долго размышляла, прежде чем прийти к решению, что не могу согласиться с вами. Если я утратила вашу дружбу, виной тому лишь я сама, но от всего сердца надеюсь, что вы можете меня простить».

Написав это послание, Энн направилась в сад, где Боб очищал дорожки от проглянувшей молодой травы, и с запечатанным письмом в руке спросила:

– Какой адрес у Джона?

– Эксонберийские казармы, – пробормотал Боб упавшим голосом.

Энн поблагодарила его и вернулась в дом. Когда Боб, немного повременив, тоже вошел в дом и, проходя мимо пустой гостиной, заглянул в отворенную дверь, ему бросилось в глаза письмо, лежавшее на каминной доске, и вид этого письма отнюдь не доставил ему удовольствия. Услыхав голоса в соседней комнате, он вошел туда и увидел Энн и миссис Лавде, поглощенных беседой с Крипплстроу, который только что явился к ним с поручением от эсквайра Дерримена: эсквайр просил мисс Гарленд, если она хоть чуточку жалеет несчастного старика и не хочет, чтобы он навеки потерял душевный покой, немедленно прийти навестить его.

– Нет-нет, я не могу, – сказала Энн, не желая подвергаться опасности, которую это посещение могло в себе таить.

Но прошел час, и Крипплстроу притащился обратно и опять с тем же поручением.

– Хозяину очень плохо, и он просит вас непременно прийти, мисс Энн. Ему очень надо повидаться с вами из-за французов.

Энн отправилась бы на ферму, не колеблясь ни минуты, если бы не боязнь встретить там, помимо старика эсквайра, еще кое-кого другого, и снова ответила отказом.

Прошел еще час, и на дороге заскрипели колеса. Крипплстроу явился в третий раз – и теперь уже с лошадью и двуколкой; при этом на нем был парадный костюм, и он прихватил с собой корзину с виноградом, апельсинами, миндалем и сладким печеньем. Он передал Энн это преподношение от старика фермера и повторил его просьбу. Двуколка, запряженная лучшей кобылой из конюшни Дерримена, была послана в виде дополнительного соблазна.

– Можно подумать, Энн, что старик в тебя влюбился, – сказала мать.

– А почему он сам не мог приехать сюда и повидаться со мной? – спросила Энн слугу.

– Ему хочется, чтобы вы приехали к нему, уж вы его уважьте.

– А мистер Фестус там?

– Нет. Он в Бедмуте.

– Хорошо, я поеду, – сказала Энн.

– А мне можно встретить вас на обратном пути и проводить? – спросил Боб.

– Я написала письмо… Что же мне с ним делать? – сказала Энн, ничего не ответив Бобу, и добавила: – Отнесите мое письмо на почту, и потом можете встретить меня.

Боб пообещал отправить письмо и вышел, а Крипплстроу отошел в сторону, ожидая, пока Энн соберется.

– Что это за письмо? – спросила мать.

– Письмо Джону, – сказала Энн. – Я прошу его простить мои безосновательные подозрения. Это уж я, во всяком случае, должна была сделать.

– Ты хочешь выйти за него замуж? – напрямик спросила миссис Лавде.

– Что вы, мама!

– Так, будь спокойна, он примет твое письмо как поощрение. Неужели ты этого не понимаешь, глупая ты девочка?

Энн мгновенно сообразила, что мать права.

– Верно! Скажите Роберту, что письмо отправлять не нужно, – согласилась она, но тут же отправилась за письмом сама. Однако на каминной полке письма уже не было, и после расспросов выяснилось, что мельник, увидав письмо, уже отправил его с Давидом в Бедмут. Энн ничего не сказала и укатила в двуколке в обществе Крипплстроу в Оксуэлл-холл.

– Послушай, Уильям, – сказала миссис Лавде мельнику, когда Энн уехала, а Боб снова принялся за работу в саду, – ты нарочно поспешил отправить это письмо?

– Конечно, нарочно. Я хотел знать наверняка, что оно будет отправлено. Она нравится Джону, и теперь у них все может наладиться, и почему бы ему не жениться на ней? Если она захочет выйти за него, я помогу ему открыть свое дело.

– Но она, кажется, не прочь выйти за Фестуса Дерримена.

– А я хочу, чтобы она вышла за Джона, только за Джона, и баста, – упрямо сказал мельник.

– Хоть она влюблена в Боба, и притом не первый год, а Боб влюблен в нее? – с торжеством спросила его супруга.

– Влюблена в Боба, а он в нее? – как эхо, повторил мельник.

– Вот именно! – сказала его супруга и покинула комнату, предоставив ему предаваться своим размышлениям наедине.

Прибыв в усадьбу, Энн нашла старого мистера Дерримена на его всегдашнем месте – в кресле. Цвет лица у него стал еще более землистым, но двигался он так же проворно, как прежде, и при ее появлении вскочил с кресла, закрыл за ней дверь и, пододвинув ей стул, взволнованно сказал:

– Ну вот, слава богу, ты пришла, дорогая моя девочка! Нет, на сей раз ты совершила эту маленькую прогулку не для того, чтобы читать мне вслух. Зачем заставила ты меня пойти на эдакие расходы, чтобы заполучить тебя? Ай, как стыдно! И лошадь, и двуколка… Да и мой слуга столько потерял времени – трижды ездил за тобой! И фрукты, что я тебе послал, стоят немалых денег на бедмутском рынке – теперь же все страсть как подорожало. Хорошо, что я купил виноград и апельсины месяца два назад, когда они были подешевле, не то я бы совсем на тебя разорился. Мы ведь с тобой старые друзья, и мне больше поделиться не с кем, иначе я бы тебе ничего и не сказал. Впрочем, теперь, раз уж ты приехала, я нисколько об этих расходах не жалею.

– А я и сейчас не очень-то рада, что приехала, – сказала Энн. – Что случилось? Почему вам так настоятельно потребовалось видеть меня?

– А потому, что ты хорошая девушка и порядочная, и я подумал, что из всех людей, которые помоложе меня и которым я могу довериться, ты подходишь мне больше всех. Речь идет о кое-каких купчих, долговых расписках, арендных договорах и прочих разных денежных документах, а также о небольшой сумме наличными в гинеях, ну и самое главное – о моем завещании, вот о чем мне надо поговорить с тобой. А теперь пойдем-ка сюда.

– Ах вот оно что! – удивилась Энн. – Но я же ничего не понимаю в этих вещах.

– А тут ничего и не надо понимать. Слушай. Французы будут здесь самое большее через два месяца, это уж точно. Я узнал из очень надежных источников, что их армия в полной боевой готовности стоит в Булони; суда и лодки оснащены, планы вторжения разработаны, и первый консул ждет только попутного ветра. Одному Небу известно, какая участь может постигнуть мужское население этого края! Но женщин, вероятнее всего, пощадят. Так вот, теперь я кое-что тебе покажу.

Он повел ее через холл к каменной винтовой лестнице, спускавшейся в погреб.

– Как, туда? Вниз? – испугалась Энн.

– Да, я прошу тебя взять на себя труд спуститься вниз. Я долго, очень долго раздумывал над тем, кто из женщин сумеет лучше сохранить тайну в течение полугода, и наконец сказал себе: «Энн Гарленд!» Ты за это время еще не выйдешь замуж?

– О нет! – пробормотала девушка.

– А то я бы не понадеялся, что и после замужества ты сумеешь держать язык за зубами. Но через полгода это уже не будет иметь значения.

Они спустились вниз, фермер высек огонь из трутницы, зажег свечу, и Энн увидела три двери в выбеленной известкой стене. Старик отпер среднюю дверь, и свет свечи упал на низкие своды довольно длинного погреба, заваленного старой, полусгнившей мебелью, которую сносили сюда из всех комнат дома вместе с остатками лестничных балясин, обломками деревянной резной панели и лепных карнизов. Но прежде всего Энн бросилась в глаза каменная плита, вывернутая из пола в центре погреба, кучка земли возле нее и валявшаяся на полу измерительная тесьма. Старик Дерримен направился куда-то в угол и вытащил там из-под соломы окованную железом шкатулку.

– А ты тяжеленькая, голубушка, – с нежностью адресовался он к шкатулке, поднимая ее с пола. – Но мы положим тебя в надежное место, будь спокойна! Не то этот негодяй завладеет тобой и разорит меня.

Он, кряхтя, опустил шкатулку в вырытую в полу яму, засыпал ее землей и прикрыл сверху каменной плитой, которую прилаживал долго и тщательно, пока наконец не остался доволен. Романтической натуре Энн все это очень пришлось по вкусу, и она принялась помогать старику убирать остатки рассыпанной по полу земли. Затем он набросал на пол немного соломы, сваленной в углу, и они поднялись наверх.

– Это все, сударь? – спросила Энн.

– Обожди еще минутку, моя прелесть. Пожалуйста, пройдем в большую гостиную.

Энн молча проследовала за ним.

– Если со мной что-нибудь случится, когда здесь пойдут баталии – а они могут разыграться на этом самом поле, – ты будешь знать, что тебе надо делать, – торжественно сказал старик. – А пока что садись здесь… вот так, умница. Я же все запишу, чтобы ничего не позабыть. Видишь, я приготовил для этого самую лучшую бумагу и новое гусиное перо.

– Как все это странно! Мне, право, как-то не по себе, мистер Дерримен, – сказала Энн, опускаясь на стул.

Но он уже начал писать, бормоча про себя:

– Двадцать три с половиной на северо-запад, шестнадцать и три четверти на юго-восток… Ну вот и все. Теперь я это запечатаю и отдам тебе на сохранение – береги эту бумагу, пока я ее у тебя не спрошу или пока ты не услышишь, что я погиб, растоптанный копытами неприятельской конницы.

– А что это значит? – спросила Энн, взяв протянутую ей бумагу.

– Что? Ха-ха! Ну как же – это расстояния от противоположных углов погреба до шкатулки. Я все это измерил еще до твоего прихода. И вот что, моя прелесть: если французы нападут на ваш дом, расскажи обо всем своей матери или кому-нибудь из самых близких друзей – так оно будет надежней, – потому что тебя могут убить, и разгадка тайны будет потеряна. Впрочем, я надеюсь – и даже уверен, – что этого не случится, хотя, конечно, такое хорошенькое личико – большая приманка для солдата. Я сам не раз, душенька, жалел о том, что ты не моя дочь. Впрочем, в такие тяжелые времена, как сейчас, чем меньше у человека забот, тем лучше, так что, пожалуй, я даже рад, что ты мне не дочь. Велеть слуге отвезти тебя домой?

– Нет-нет, – поспешно сказала Энн, сильно смущенная всем, что ей пришлось услышать. – Я доберусь пешком. И не беспокойтесь спускаться вниз и провожать меня.

– Так береги бумагу. И если ты переживешь меня, увидишь, что я тебя не позабыл.