То ли от волнения, вызванного тем, что Матильда провела ночь под одной с ним кровлей, то ли по какой другой причине, но Боб в это утро поднялся рано, вместе с отцом и его помощником, и, когда большое мельничное колесо начало постукивать, а маленькое поскрипывать ему в ответ, вышел на лужок перед мельницей погреться на солнышке вместе с коричневыми и рябыми курами, которым это владение принадлежало, и утками, приплывавшими сюда с пруда.

Стоя на старом жернове, наполовину вросшем в землю, он обсуждал с отцом, какие усовершенствования нужно произвести на мельнице и как ему лучше обосноваться здесь, и испытывал при этом немалое блаженство и от приятных видов на будущее, и от солнечных лучей, хорошо прогревавших спину. Затем, как всегда поутру, с холма погнали лошадей на водопой к пруду, и, превратив берег у самой воды в илистое месиво, лошади поднялись на холм обратно. С холма все явственнее доносился лагерный шум, и вскоре появился Дэвид с сообщением, что завтрак готов.

– А мисс Джонсон уже спустилась вниз? – спросил мельник, и Боб навострил уши, продолжая разглядывать синего часового на вершине холма.

– Нет еще, хозяин, – ответил этот бесподобный слуга.

– Подождем, пока она спустится, – сказал мельник. – Тогда позовешь нас.

Дэвид вернулся в дом, а мельник и Боб, продолжая свой утренний обход, проникли в таинственные, содрогающиеся недра мельницы и стали обсуждать вторую пару жерновов, которую следовало подновить, чтобы можно было снова пустить в ход. Эти и другие хозяйственные заботы такого же рода заняли примерно минут двадцать, после чего Лавде-старший, поглядев в окно, увидел край скатерти миссис Гарленд, развевающийся в растворенной двери черного хода над головами стайки голубей, слетевшихся за крошками, и получил напоминание о том, что время бежит.

– Верно, Дэвид не может нас найти, – сказал мельник, ощутив прилив голода – чувство, которое в эту минуту не было чуждо и Бобу, – и, высунувшись из окна, кликнул Дэвида.

– Молодая госпожа еще не спустилась, – ответил тот.

– Торопиться некуда, торопиться некуда, – с беззаботностью обреченного на голодную смерть проговорил мельник. – Пошли в сад, Боб, скоротаем время.

– Как только я ее зафрахтую и поставлю здесь на якорь, она будет подыматься раньше, вот увидишь, – стал оправдывать невесту Боб.

– Конечно, конечно, – согласился мельник, и они направились в сад.

Здесь они вывернули из земли несколько плоских камней и раздавили несколько улиток, предусмотрительно укрывшихся там в предвидении полдневного зноя, затем со всех возможных точек зрения обсудили все существующие виды улиток – коричневых и черных, твердых и мягких, – а также причины, почему их в этом году развелось в саду такое множество, потолковали о недалеком будущем, когда все заросшие травой тропинки, где улитки находят себе пристанище, будут засыпаны гравием, и о сравнительных достоинствах садовых ножниц и каблука как орудия их истребления. Наконец мельник сказал:

– Слушай, Боб, ей-богу, я голоден. Придется начинать без нее.

Они уже направлялись к дому, когда появился Дэвид: все его движения выражали ужасную спешку, глаза были выпучены так, что, казалось, сменили свое горизонтальное положение на вертикальное, а щеки куда-то провалились вовсе.

– Хозяин! Я пошел ее позвать, а она ничего не отвечает; так я постучал, а она опять молчит; так я легонько пнул дверь, а дверь-то не заперта и отворилась, и… и ее там нет!

Боб стрелой полетел к дому, а мельник, будучи человеком довольно грузным, поспешил за ним, насколько позволяла ему комплекция, и очень скоро стало совершенно очевидно, что в комнате Матильды нет ни ее самой, ни малейших следов ее пребывания. Обыскали все углы и закоулки, куда она могла бы забраться и спрятаться, затем все углы и закоулки, в которые она никак не могла бы втиснуться, но не обнаружили решительно ничего.

Боб был вне себя от изумления и горя. Убедившись, что в доме отца его невесты нет, он бросился на половину миссис Гарленд и столь торопливо поведал дамам о случившемся, что они уловили лишь самую суть; затем направился было к дому Комфорта с намерением поднять тревогу и там, а потом и у Митчела, и у Бича, и у Крипплстроу, и у священника, и у письмоводителя, и в лагере у драгун, и в лагере у гусар, и вообще во всей округе, но по дороге передумал, решив, что, пожалуй, не стоит так раззванивать повсюду о печальном положении, в которое попал. Если Матильда покинула дом из-за какого-то сумасбродного каприза, тогда и нечего ее искать, а если ее побуждения серьезны и, быть может, даже трагичны, искать ее в деревне или в лагерях бессмысленно.

В этом бедственном положении его мысли обратились к Энн: она славная, ей можно довериться, – и Боб направился к Гарлендам, где нашел девушку почти в таком же состоянии смятения и тревоги, в каком пребывал сам.

– Надо ее разыскать, да как-то невесело пускаться в это плавание одному! – сказал безутешный моряк, скорбно сморщив лоб. – Вот я и подумал: не поможете ли вы мне? Вдвоем будет повеселее.

– А где мы станем ее искать? – спросила Энн.

– О, на дне колодцев, в речных омутах, в старых каменоломнях, среди утесов и скал, ну и в прочих таких местах, сами понимаете. Вы можете заприметить кусочек шали или чепчика, который я, пожалуй, проглядел бы. Вы окажете мне этим большую услугу, Энн. Пожалуйста, пойдемте!

Тут Энн, разумеется, сжалилась над ним, надела шляпку, и они отправились; мельник и Дэвид тем временем уже шагали в другом направлении. Они обследовали все рвы и овраги, причем Боб шел по одну сторону изгороди, а Энн по другую, пока изгородь не кончилась, где они и встретились. Они заглянули во все канавы, во все стоявшие на отлете амбары и риги, во все высохшие колодцы и старые каменоломни, после чего предположение о трагической кончине Матильды стало казаться Бобу маловероятным, и он начал склоняться к мысли, что невеста просто-напросто убежала от него. Но все же они продолжали свои поиски, хотя солнце стало уже изрядно припекать и Энн охотно присела бы отдохнуть.

– Скажите, мисс Гарленд, вы ведь очень высокого о ней мнения, не правда ли? – спросил Боб, когда их рвение понемногу ослабло.

– Да, конечно, – сказала Энн. – Очень.

– Она ведь в самом деле очень красива, без дураков, верно?

– Верно. Красота у нее вполне зрелая – никак не скажешь, что Матильда еще не сформировалась. Мы все непременно ее полюбили бы. Что могло заставить ее скрыться?

– Я не знаю и, клянусь Богом, скоро, кажется, и не пожелаю знать! – воскликнул доведенный до отчаяния моряк и добавил, заметив, что Энн подошла к краю крутого уступа каменоломни: – Позвольте мне помочь вам спуститься. – И, опередив ее, он спрыгнул вниз и обернулся к ней. Она протянула ему руку и спрыгнула тоже. Боб, не выпуская ее руки, поднес ее к губам и поцеловал.

– О, капитан Лавде! – вскричала Энн, в неподдельном смущении выдергивая свою руку, и на ресницах ее повисли две слезинки. – Это просто неслыханно! Как вам не совестно, сударь! Я больше шага не ступлю с вами вместе!

Она повернулась и опрометью бросилась прочь.

– Клянусь Богом, я нечаянно! – исполненный раскаяния, крикнул моряк, кидаясь за ней. – Конечно, я люблю ее больше, чем вас, право же, право… Я даже вовсе не люблю вас. Я совсем не такой ветреный человек, как вы могли подумать! Просто в эту минуту вы показались мне вдруг такой миленькой, славной, симпатичной, ну как хорошая складная шлюпка, – вот это как-то и получилось само собой. Вы понимаете, мисс Гарленд, – добавил он очень серьезно, все еще продолжая бежать за ней, – ведь это как бывает: когда ты сходишь на берег, после того как восемнадцать месяцев проторчал на судне, все женщины кажутся тебе какими-то особенными, словно ты видишь их впервые в жизни, и они нравятся тебе все, все до единой, и с этим уж ничего нельзя поделать, и сердце тебя начинает так трепать и швырять в разные стороны, что тут и не заметишь, как слегка отклонишься от курса, но, конечно, я в первую очередь думаю о бедной Матильде и навсегда останусь ей верен. – И он испустил чудовищный вздох, который должен был рассеять последние сомнения в том, что состояние его сердца вполне отвечает всем требованиям чести.

– Я очень рада это слышать… Конечно, я очень этому рада! – Быстро сказала Энн, капризно отвернувшись от Боба. – И я надеюсь, что она отыщется, и что свадьба не будет отложена, и что вы и ваша невеста будете очень счастливы. Но я не хочу больше ее разыскивать! Нет, не хочу… У меня разболелась голова, я иду домой!

– И я тоже, – тотчас заявил Боб.

– Нет-нет. Вы, разумеется, будете продолжать поиски весь день и всю ночь, я в этом не сомневаюсь… раз вы ее так любите.

– Да, конечно: я и сам собирался, – но сначала я ведь должен все же проводить вас домой.

– Нет, вы вовсе не должны. И я даже не позволю вам меня провожать. До свидания, мистер Лавде! – И, поднявшись по каменным ступенькам перелаза, она скрылась за изгородью, которыми так изобиловала эта местность, и оставила дружески расположенного к ней моряка одного посреди поля.

Тот снова вздохнул, кинул взгляд на плато, где раскинулся лагерь, и решил наведаться к брату и послушать, что он ему посоветует в столь печальных обстоятельствах. Поднявшись на взгорье, он узнал, что Джон занимается со своими трубачами и увидеть его сейчас нельзя. Попросив передать брату, чтобы он пришел на мельницу, как только освободится, Боб направился домой.

«Что пользы разыскивать ее, – думал он уныло. – Матильда любила меня крепко, уж это так, но когда приехала сюда и увидела наш дом, и мельницу, и сад, и нашу старую клячу, и нашу деревенскую обстановку, она поняла, что мы совсем простые люди, разочаровалась и не пожелала породниться с такой семьей».

Мельник и Дэвид тоже вернулись ни с чем.

– Случилось именно то, чего я опасался, отец, – сказал Боб. – Мы недостаточна хороши для нее, и она уехала, потому что ставит себя выше нас!

– Ну что ж, ничего не поделаешь, – пожал плечами мельник. – Уж какие мы есть, такие и есть, и такими были испокон веков. А мне казалось, что она очень даже рада была пристроиться к нам.

– Ну да, да, в первую минуту, потому что ей понравились цветы, и птицы, и вообще все, что тут есть у нас красивого, – мрачно сказал Боб. – Но ты не знаешь, отец – да и откуда тебе знать, когда ты, почитай, всю жизнь провел в Оверкомбе, – какие деликатные чувства у них, у таких вот женщин, получивших настоящее тонкое воспитание! Всякий мало-мальски грубый поступок отзывается на их чувствительных нервах, как грохот корабельных пушек. Послушай, а может, ты обидел ее чем-нибудь?

– Нет, черт побери, ничем, как я понимаю, – призадумавшись на минуту, ответил мельник. – Не сказал ни единого слова, ничего такого, что могло бы само собой сорваться с языка, – нарочно не говорил, чтобы как-нибудь ненароком не оскорбить ее слуха.

– Ты, отец, всегда был немножко простоват, сам ведь знаешь.

– Да, да, верно, – согласился мельник кротко.

– Я все думаю: что бы это такое могло быть, – сказал Боб, продолжая терзаться сомнениями. – Ты не хватался за большую кружку с пивом, набив полный рот и не успев прожевать? Или, может, утирался рукавом?

– Вот уж чего я не делал, так не делал, могу поклясться! – сказал мельник твердо. – Я сразу подумал: почем мне знать, что может ей не понравиться, и запасся для себя настоящей едой в пекарне, а в ее присутствии выпил всего один глоточек и закусил самую малость, только для виду, чтобы соблюсти хороший тон.

– Ну что ж, ты сделал все, что мог, – с чувством сказал Боб.

– Если мои манеры достаточно хороши для таких благовоспитанных дам, как миссис Гарленд и ее дочка, так они должны бы сгодиться и для твоей суженой, – сказал мельник, чувствуя себя немного задетым.

– Это верно. Тогда, значит, виноват Дэвид. Поди-ка сюда, Дэвид! Как ты вел себя по отношению к этой даме? Только, смотри, говори правду!

– Конечно, господин капитан, – сказал Давид серьезно. – Уж поверьте, я ей прислуживал как настоящей живой королеве. Серебряный бокал бедного вашего покойного дедушки ей поставил, как вы сами изволили видеть, и самые хорошие серебряные ложки положил, а на стул – пуховую подушку, чтобы мягче было сидеть…

– Ага, теперь я понял, в чем дело! – воскликнул Боб, стукнув кулаком по подоконнику. – У нее была жесткая постель! А настоящая леди перенесет все, что угодно, только не это. Постель в этой комнате всегда была жесткой, как скалы Гибралтара!

– Нет, господин капитан, постель поменяли. Верно, хозяин? Мы положили на ее кровать пуховую перину, а жесткий тюфячок, который испокон веков лежал там, перенесли в вашу комнату.

– Верно, поменяли, – подтвердил мельник. – Мы с Дэвидом сами, собственноручно, перетаскивали их, потому что они тяжелые – женщинам не в подъем.

– Ей-богу, я даже не заметил, что мне положили этот тюфяк, – пробормотал Боб. – Спал себе и не подозревал о том, что меня ждет, когда проснусь. Ну что ж, ее больше нет, и я знаю: ищи, не ищи, второй такой не найти! Она была слишком хороша для меня. Бедная девочка, ей пришлось самой тащить свой сундучок! А раз так, то я и сейчас мог бы ее догнать, но не стану мольбами принуждать ее вернуться ко мне, нет, не стану.

Мельник и Дэвид, чувствуя, что их присутствие перед лицом столь высокой и чистой скорби совершенно неуместно, потихоньку ретировались за дверь, и первый тотчас поспешил схорониться в мучных недрах мельницы, неизменно служивших ему местом уединения, когда он был чем-нибудь взволнован, ибо грохот жерновов действует на нервы как бальзам для тех, чей слух достаточно приучен к их своеобразной музыке.

Боб снова поднялся в комнату Матильды, чтобы еще раз убедиться в том, что она в эту ночь даже не раздевалась, а лишь прилегла, после чего, охваченный нетерпением, вышел из дому, и, стоя на солнцепеке на склоне холма, стал поджидать Джона. Несмотря на свои расстроенные чувства, Боб все же испытал вполне законную братскую гордость, завидев статную фигуру Джона, – такой бравый у него был вид. И все же Бобу показалось, что в Джоне произошла какая-то перемена: он шел уже не такой решительной и бодрой походкой, как накануне, – а Джон приближаясь, с тревогой вглядывался в лицо брата, ожидая, когда тот заговорит.

– Ты знаешь, какая у нас стряслась беда, Джон? – спросил Боб, стоически глядя брату в глаза.

– Давай сядем, и ты расскажешь мне все по порядку, – предложил трубач-драгун, не выказывая удивления.

Они спустились в небольшой овражек, где можно было удобно расположиться. Джон растянулся на траве, распугав кузнечиков, и знаком предложил брату последовать его примеру.

– Ну, ты знаешь, что случилось? – снова спросил Боб. – Тебе уже кто-нибудь рассказал?

– Я знаю, – сказал Джон. – Она уехала, и я очень этому рад.

– Что? – привскочив от удивления, воскликнул Боб и замер, стоя на коленях.

– Это моих рук дело, – помедлив, произнес трубач.

– Твоих, Джон?

– Да, и если ты меня выслушаешь, я тебе все объясню. Ты помнишь, что произошло вчера вечером, когда я появился у вас? Помнишь, она побледнела и едва не лишилась чувств? Это потому, что она узнала меня.

Боб смотрел на брата во все глаза, и взгляд этот выражал муку и недоверие.

– Да, Боб, я знаю, тебе будет нелегко услышать то, что я вынужден сейчас сообщить, – продолжал Джон. – Но эта женщина никак не годилась тебе в жены, и поэтому ее здесь больше нет.

– Ты заставил ее уехать?

– Да, я это сделал.

– Джон! Расскажи мне все… все!

– Что ж, пожалуй, так будет лучше, – сказал драгун, устремив взгляд своих голубых глаз на голубое море, стеной встававшее вдали.

И он поведал брату всю историю мисс Джонсон и драгунов энского полка, и каждое произносимое им слово ранило его сердце не меньше, чем сердце брата, который ему внимал, и не могло быть сомнения в том, что Джон поступил жестоко лишь для того, чтобы сделать доброе дело. Даже Боб, несмотря на свое горе, слушая взволнованный голос Джона, не мог не понять, каким тяжким испытаниям подвергался его брат в эту ночь. Веления долга должны были быть неотразимы, чтобы оправдать подобный образ действий, но драгун, проявляя вполне понятную сдержанность, оценить которую по заслугам его брат был в эту минуту не в состоянии, упомянул лишь вскользь о причинах, принудивших его так поступить. Да и в самом деле любой, даже менее скромный мужчина, чем Джон, нашел бы весьма затруднительным в столь исключительных обстоятельствах искать себе оправдание в глазах влюбленного за счет репутации дамы его сердца, и потому не приходится удивляться, что Роберт вскочил и, сделав несколько шагов в сторону, сдавленным, каким-то чужим голосом спросил:

– В котором же часу все это произошло?

– Около часу ночи.

– Как же ты помог ей уехать?

– У меня было освобождение, и я отнес ее сундучок на почтовую станцию. Она должна была уехать на рассвете.

– Но у нее не было денег.

– Были. Я позаботился об этом. – Джон мог бы прибавить, что, движимый состраданием, отдал ей все деньги, какие у него имелись, и остался с восемнадцатью пенсами в кармане, но не упомянул об этом. – Теперь уже все позади, Боб. Садись, потолкуем лучше, как прежде бывало.

– Ах, Джон, тебе легко так говорить, – сказал расстроенный моряк. – Суди как хочешь, а по-моему, ты поступил жестоко. В конце концов, для меня она была достаточно хороша. Зачем я только все это узнал! Зачем тебе понадобилось вмешиваться, Джон? Ты не имел права, не спросясь меня, так резко менять курс моих личных дел. Почему ты попросту не рассказал мне все, что знал, а я бы уж действовал по собственному усмотрению? Ты выгнал ее из дома, это ужасно! Ах, если бы только она пришла ко мне! Почему она не пришла ко мне?

– Она понимала, что следует поступить как раз наоборот.

– Все равно я разыщу ее, – сказал Боб твердо.

– Поступай как знаешь, – сказал Джон, – но я от души советую тебе оставить все, как есть.

– Нет, не оставлю! – запальчиво возразил Боб. – Ты сделал меня несчастным, и совершенно зря. Говорю тебе, она была достаточно хороша для меня, и пока я ничего не знал, какое это могло иметь значение? Я еще не встречал женщины, с которой мне было бы так легко и приятно, и она тоже любила веселые песни, как и я. Нет, я разыщу ее!

– Ох, Боб, я никак этого не ожидал! – сказал Джон.

– Это потому, что ты плохо знаешь судно, которым взялся управлять. Могу я попросить тебя об одолжении? Могу? Не говори о ней дурно никому у нас в доме.

– Само собой разумеется, не скажу. Я потому и старался, чтобы она уехала незаметно. Никто не должен говорить о ней дурно, чтобы избежать всяких сплетен.

– Тем лучше. Но я отправлюсь за ней и женюсь на этой девушке.

– Ты об этом пожалеешь.

– А это мы посмотрим, – твердо заявил Боб и решительно зашагал к мельнице.

У Джона не хватило духу пойти следом: едва ли имело смысл пытаться его урезонить, – и, словно каменный истукан, он остался недвижим на холме.

А Боб лишь на минуту забежал домой, чтобы собрать себе кое-что в дорогу и сказать отцу, что он снова отправляется на поиски Матильды. Через десять минут с узелком в руке Боб вышел из дома, и Джон видел, как он направился прямиком через поле к большому тракту.

«Вот и все, чего я добился!» – сказал себе Джон и, задумчиво поправив ворот, который вдруг сдавил ему шею, стал спускаться с холма.