Тем временем Энн Гарленд возвратилась домой и молча села в углу, утомленная беспорядочными поисками Матильды. Пока ее мать перебирала вслух всевозможные причины исчезновения мисс Джонсон, какие только в состоянии был измыслить человеческий разум, Энн отвечала ей односложно, но не потому, что вопрос этот совершенно ее не интересовал, а потому, что ее мысли были слишком заняты другим. Затем в дверь заглянул Лавде-старший, и миссис Гарленд тотчас исчезла, после чего вдова и мельник довольно долго просидели, затворившись вдвоем. Энн вышла в сад и устроилась под раскидистым деревом, чья ветвистая крона с детских лет не раз служила ей приютом. Она то и дело поглядывала на дом, но не на то его крыло, которое занимали они с матерью, а на жилище мельника, ибо каждую минуту невольно ждала, что оттуда появится кто-то и с искаженным от горя лицом возвестит страшную причину таинственного исчезновения.

Каждый звук заставлял ее настораживаться, поэтому, услыхав стук копыт на дороге, она стремительно обернулась и увидела Фестуса Дерримена верхом на кобыле таких гигантских размеров, что, стоя за высокой и густой живой изгородью, он мог окинуть Энн взглядом с головы до пят. Она тут же отвернулась, но уловка ее была тщетной, ибо нисколько не помешала Фестусу продолжать пялить на нее глаза.

– Я же видел, как вы обернулись! – сердито воскликнул Фестус. – Что я такого сделал? Почему вы отворачиваетесь от меня? Послушайте, мисс Гарленд, это нечестно. Почему вы поворачиваетесь ко мне спиной! – Энн не изменила положения, и он продолжил: – Ей-богу, это даже ангела может вывести из себя. Ну вот что я вам скажу, мисс Гарленд: я буду тут стоять хоть до вечера, пока вы не обернетесь. Вы же знаете мой характер: сказано – сделано.

И Фестус поудобнее уселся в седле, отломил веточку боярышника и принялся что-то напевать себе под нос, давая понять, насколько он безразличен к полету времени.

– Зачем вы сюда явились и почему вам так необходимо смотреть на меня? – спросила Энн, когда ее терпение иссякло, и, встав, она повернулась лицом к Фестусу с уверенным и независимым видом, проистекавшим от сознания, что их разделяет живая изгородь.

– Ага, я ведь знал, что вы обернетесь! – вскричал Фестус, и его сердитая красная физиономия расплылась в улыбке, обнажившей белые зубы в рамке розовых десен.

– Что вам нужно, мистер Дерримен? – спросила Энн.

– «Что вам нужно, мистер Дерримен?» Нет, вы послушайте только! Так-то вы меня привечаете?

Высокомерно кивнув ему на прощание, Энн двинулась прочь.

– Я знаю, чем это объясняется: только что услышал кое-что, – продолжил великан, наблюдая за ее движениями в полной готовности вот-вот снова вспыхнуть. – Мой дядюшка проболтался. Он был здесь вчера ночью и видел вас.

– Вот уж неправда! – сказала Энн.

– Бросьте! Дядюшка видел, как трубач Лавде любезничал здесь в саду с одной особой, очень похожей на вас, а когда он появился, вы убежали в дом.

– Это ложь, и я не желаю вас больше слушать.

– Клянусь честью, мне это сказал дядюшка! Как вы могли так поступить, мисс Гарленд, когда я с радостью готов был найти с вами общий язык! А ведь у меня хватит денег купить всех этих Лавде со всеми потрохами! Какая же вы простушка – предпочесть мне какого-то Лавде! Ну вот, я вижу, теперь вы рассердились, потому что я назвал вас простушкой, а я совсем не то хотел сказать, я обмолвился. А хотел я сказать, что вы простодушны и доверчивы, как… как бутон розы! Ладно, ладно, бегите! – крикнул он вслед Энн, устремившейся к калитке. – Все равно никуда от меня не денетесь. С чего это вы такая гордая, что даже не можете побыть со мной? Но я скоро положу этому конец: женюсь на вас, сударыня, если только захочу, вот увидите!

Когда он наконец убрался восвояси и Энн поборола не совсем лишенные тщеславия волнение и страх, которые всегда пробуждал в ней молодой Дерримен, она вернулась на прежнее место под деревом и принялась гадать, что могли означать его слова: по-видимому, его история не была выдумкой – в голосе его она не уловила фальши. Тут Энн вдруг припомнила, что тоже слышала голоса в саду и что любовной парой, которую видел фермер Дерримен, действительно приезжавший, по словам мельника, за своей шкатулкой, могли быть Матильда и Джон Лавде. Энн припомнилось также необъяснимое волнение, овладевшее мисс Джонсон накануне вечером в ту минуту, когда появился драгун, и мало-помалу подозрение, зародившееся в ее душе, превратилось в уверенность: Джону о причине исчезновения Матильды известно куда больше, чем все думают.

А трубач тем временем, после разговора с братом на плато, приближался к мельнице, и судьбе было угодно, чтобы, не войдя в дом, он заглянул в сад в надежде найти на соседней половине этого приятного для отдыха местечка особу, завладевшую его сердцем.

Да, она была там: сидела под яблоней на бревенчатой скамье, которую он для нее починил, но не смотрела в его сторону. Джон прошелся еще раз, сильнее стуча сапогами, потом кашлянул, задел плечом ветку – перепробовал, короче говоря, все уловки, но не прибегнул лишь к тому единственному способу, который употребил в подобных же обстоятельствах Фестус: не окликнул ее. Этого он не осмелился бы сделать ни за какие сокровища на свете. Еще вчера любой из вышеперечисленных уловок было бы достаточно, чтобы привлечь ее внимание, а сейчас она даже не обернулась. Наконец влюбленный трубач не выдержал и, исполненный тревоги, позволил себе то, чего никогда прежде не позволял: без приглашения пересек границу участка миссис Гарленд и, приблизившись к Энн, остановился перед ней.

Энн, видя, что не может избежать встречи с ним, поднялась и, прежде чем направиться в другой конец сада, проговорила совершенно несвойственным ей ледяным тоном:

– Добрый день, господин трубач.

Джон так растерялся, что у него не хватило духа последовать за ней. У него появилось смутное предчувствие, что злосчастные события прошедшей ночи достигли ушей Энн в искаженном виде, однако, чтобы исправить эту беду, ему пришлось бы поведать ей то, о чем он обязан был молчать, и, осознав это, он направился на мельницу, где его отец усердно трудился весь день, отчего лицо его покрылось особенно плотным слоем муки, придававшим ему еще более унылое выражение, – дань последним печальным событиям.

– Ты слышал, Джон? Боб все рассказал тебе, конечно? Какое странное, непонятное, неслыханное дело! Хоть убей, ничего в толк не возьму. Верно, у этой барышни не все дома, иначе этого никак не могло бы случиться. Я никогда еще не был так расстроен.

– Да и я тоже. Я бы все на свете отдал, лишь бы этого не произошло, – сказал трубач. – Ты разговаривал сегодня с Энн Гарленд, отец? Или, может, еще кто-нибудь говорил с ней?..

– Фестус Дерримен был тут с полчаса назад и о чем-то толковал с ней там, за изгородью.

Об остальном Джон догадался сам и, молча постояв немного на пороге, вернулся к себе в лагерь.

А его брат Роберт спешил тем временем на розыски женщины, которая почла за лучшее исчезнуть со сцены, дабы избежать разоблачения и не оказаться сброшенной с пьедестала, что неминуемо случилось бы, поступи она иначе. По мере того как расстояние между ним и мельницей увеличивалось, волнение, заставлявшее его рваться вперед, мало-помалу улеглось, но он не убавил шага, пока не добрался до истоков речки, на которой стояла мельница. Здесь журчащий поток, чьи воды никогда не иссякали и не замедляли своего бега, неожиданно приковал почему-то к себе его внимание, и он остановился, словно для того, чтобы полюбоваться пейзажем, но на самом деле рассказ Джона все еще, как видно, не давал ему покоя.

Солнце пригревало, зеленый лужок манил к себе, и Боб, бросив свой узелок, опустился на траву и задумался. Точке зрения Джона он попробовал противопоставить свою, но запутался, и его колебания между желанием идти вперед и желанием повернуть обратно приняли такие размеры, что самого легкого дуновения ветерка с любой стороны было бы достаточно, чтобы склонить его туда или сюда. Стоило ему повторить про себя слова Джона, и здравость его суждений и советов становилась совершенно очевидной, но стоило вспомнить глаза своей бедной Матильды, и как она была с ним мила, и какие чудесные шли приготовления к их свадьбе, и подумать о том, что она и сейчас еще, быть может, не прочь… и он уже готов был сорваться с места и лететь на розыски ее.

Эти противоречивые побуждения так хорошо уравновешивали друг друга, что, стоя или сидя, он по-прежнему оставался на берегу речки, пока с запада на восток не протянулись длинные тени, а возможность догнать Матильду не стала значительно менее вероятной. Но и тут он не сделал решительного шага и не повернул обратно домой. Вместо этого он достал из кармана гинею и решил отдаться на волю случая: «Орел – пойду, решка – вернусь». Золотая монетка взлетела на воздух и упала решкой вниз.

«Нет, все равно не пойду, – сказал себе Боб. – Хватит! Не желаю, чтобы мною руководил случай».

Подобрав с земли свой узелок и палку, он с мрачным и разочарованным видом зашагал обратно на оверкомбскую мельницу, сбивая по дороге палкой верхушки крапивы и веточки ежевики. Когда впереди уже показался отчий дом, Боб заметил на дороге Дэвида.

– Все в порядке, все опять в порядке, капитан! – приветствовал его верный слуга. – Свадьба все-таки будет! Ура!

– Как? Она вернулась? – закричал Боб, обхватив руками Дэвида и пускаясь в неистовый пляс.

– Нет, она не вернулась… Да это все равно! Теперь в этом нет никакой беды! Хозяин и миссис Гарленд договорились и решили сразу пожениться, не откладывая, чтобы все, что наготовили на свадьбу, не пропало даром! Они всё сокрушались, что столько добра пропадет впустую из-за того, что нет подходящего повода выставить его на стол, и наконец вот додумались – решили пожениться.

– «Добро»! Наплевать мне на добро! – горько вскричал Боб, показывая, что его мысли парили гораздо выше. – Зачем только ты меня зря обрадовал! – И он медленно побрел к дому.

Когда его отец показался в дверях мельницы, вид у него был уже далеко не такой унылый, как при прощании с Бобом.

– Ну что, Роберт, ты не разыскал ее? – спросил он. – Ей-богу, я бы на твоем месте не побежал за ней, если бы думал, как ты, что мы для нее недостаточно хороши и потому она нас оставила. Как сказал ты мне это, так я и бросил ее разыскивать.

– Я ошибался, отец, – грустно ответил Боб, швыряя на землю свой узелок и палку. – Теперь знаю, что Матильда покинула нас вовсе не потому, что мы плохи, а совсем по другой причине. Я хотел было ее догнать, но потом вернулся обратно. Пускай уходит.

– Так почему же она уехала? – удивленно спросил мельник.

Боб не хотел ни единой душе признаваться в истинной причине бегства Матильды – ради самой же Матильды, – но не мог так скрытничать с родным отцом и рассказал ему все.

– Ну и ослы же мы были, – веско проговорил мельник. – А могли оказаться в еще больших дураках. А я думал, что у тебя есть голова на плечах, Боб.

– Прошу тебя, не брани ее, отец, – взмолился Боб. – Это был несчастливый рейс, и забудем о нем. Пускай вся эта история тихонько пойдет ко дну, чтобы никто ничего не узнал. Обещаешь, ладно?

– Обещаю. – Лавде-старший задумался на минуту, потом сказал: – Да, вот еще что: я придумал, как нам выйти из дурацкого положения, в какое она нас поставила. Не знаю, конечно, как ты на это посмотришь.

– Дэвид только что просигналил мне эту новость.

– Может, тебе неприятно, сынок? В такую тяжелую для тебя минуту…

– Нет… Как-нибудь найду в себе силы это перенести. Не могу же я требовать, чтобы другие отказывались от своего счастья только потому, что мое сердце разбито, – тоном благородного самопожертвования изрек Боб.

– Отлично сказано! – с жаром подхватил мельник. – Но можешь быть спокоен – мы не устроим никакого неподобающего веселья, чтобы не мешать тебе погружаться в свою печаль. Целое утро я прямо-таки сгорал от стыда, думая о том, как все соседи, от мала до велика, будут смеяться над нами, дураками, когда узнают, что произошло. И вот надумал устроить так, что этого, Бог даст, не случится. Ну а уж как потолковал с миссис Гарленд, сразу понял, что придумал правильно. Она так сочувствовала мне, что мы попусту затеяли эту уборку, перетряхнули весь дом сверху донизу и столько загубили провизии, что совсем разжалобилась и дала согласие. И мы хотим покончить с этим разом, пока лепешки и пироги не зачерствели и брага не выдохлась. Мы это с ней вроде как неплохо надумали, и я очень рад, что дело наконец сладилось, – заключил он весело.

– Бедная Матильда! – пробормотал Боб.

– Ну вот… Этого-то я и боялся – знал, что тебе будет обидно, – с раскаянием сказал мельник. – Заготовили все для твоей свадьбы, а праздновать будем мою!

– Нет, – героически заявил Боб. – Мне не обидно. Для меня в моем горе будет большим утешением, что такой великолепный рацион, и добрая бражка, и твой шикарный новый костюм, и большая скатерть, которую ты купил, – все это пойдет в дело, как если бы женился я сам. Бедная Матильда! Только уж ты не требуй, чтобы я пировал вместе с вами, – это будет чересчур. Я просто отчалю, и все.

– Глупости, Боб! – огорченно сказал мельник.

– Нет, я не выдержу… я сорвусь с якоря.

– Да черт меня побери, разве бы я затеял эту свадьбу, если бы знал, что это выгонит тебя из дому! Слушай, Боб, я уж сумею устроить все так, чтобы ни о каком веселье и помину не было: все будет так печально, как тебе по нраву… Ну, проще говоря, как на поминках, только обещай, что ты нас не покинешь.

– Ладно, – сказал страдалец. – На таких условиях я остаюсь.