«Чтобы обрести по-настоящему точеную фигуру, нужно долго и упорно точить по ночам».

– И что дальше?

Таська сидела на краю дощатой сцены и качала ногами. Семечек не захватила, а жаль…

– В каком смысле?

Бер сел рядом, а с другой стороны – Маруся со своим Ванькой, который, надо признать, из всех эльфов выглядел самым нормальным. Не то чтобы она была против остальных, но как-то оно… смущало, что ли?

– В прямом.

Появление водяничек она пропустила, хотя и почувствовала, как зазвенела в воздухе знакомая мелодия. Сперва без звука, будто струны настраивали, а потом и запели. И ключи наверняка открыли новые, позволяя воде самой найти дорогу.

– Не знаю. А что дальше? – Бер положил меч рядышком. – Надо будет Веду отдать. Пусть домой заберет, родовая реликвия как-никак…

Родовая реликвия лежала смирно, разве что по клинку пробегали золотые искры.

– А сам?

– Не, если я поеду, это надолго будет. А надолго нельзя. У меня ж практика!

– У меня тоже. – Иван приобнял Марусю. – На два года, между прочим. Я тут подумал, возможно, получится перенести часть конопли на другое поле. Правда, не совсем понятно, сколько надо перевозить, чтоб точно сообщество устоялось, но в любом случае на старом месте ей тесновато будет…

– Серьезно? – Таська нахмурилась. – Ты сейчас о конопле думаешь?

– Ага… и о доме. Им жить где-то надо? Надо…

Иван кивнул на темнокожих эльфов, обступивших посла. Тот отчаянно чесался и пытался что-то объяснить. Может, помощь нужна? Хотя чем им Таська помочь может?

– Только вопрос, примет их дом или как… – поддержал Ивана Бер. – Скорее всего «или как», а значит, надо думать, куда их пристроить. Да и в целом помогать. Тысяча лет же прошла. Мир изменился.

На душе стало спокойнее.

Нет, Таська верила… Кольцо опять же. Никто не дарит такие кольца просто так.

– Сидите? – Сашка поднял Аленку и тоже на сцену посадил, а потом забрался следом. – Уф, умаялся я. Пожрать будет чего?

– Пусто, – Бер похлопал по карманам. – Извини…

Император вздохнул и окинул взглядом площадь.

– А тут не должны продавать пряники? Или шашлык?

И в животе тяжко заурчало.

– Карамельки есть, – Маруся протянула петушков на палочке.

А Таська подумала, сможет ли держава прокормить императора, если он дракон? Или это змей?

– О! Спасибо! – Сашка посмотрел на три леденца, вздохнул и отдал один Аленке. – Извини… сам не знаю, что на меня нашло. Вдруг испугался, что кто-то до тебя доберется и умыкнет. И решил, что лучше первым умыкну. Надежнее.

– Это нормально, – сказала Аленка, приняв петушка и сдирая обертку, – змеи – большие собственники. Золото еще любят. И силу чуют.

– Ну да…

– О! Вы тут! – Юлиана помахала рукой. – А давайте фото! Для истории! – И сделала.

В историю Таська вошла с перекошенною рожей.

Дом остался. И ограда.

Только теперь чугун покрылся толстой коростой ржавчины, к вечеру и вовсе пылью рыжей разлетится. Камень дорожки хрустел под ногами, рассыпаясь на куски. По ступенькам, как и по стенам, пошли трещины.

Тьма покинула это место, но след ее остался.

Сумароков открыл дверь и встал на пороге, подслеповато щурясь. В одной руке он держал очки, в другой – мягкую тряпочку.

– Целый, – сказал с чувством огромного удовлетворения. – Хорошо. Инге сейчас переживать не след. Хотя, конечно, она смотрела.

– Что смотрела? – Волотов снял пиджак, порвавшийся в нескольких местах.

– Репортаж. Очень живо получилось. Так, что даже я почти поверил, что там была ярмарка. Но ты все одно лучше позвони.

– Телефон…

В кармане пиджака осталась горсть деталей.

– Вот, звони. – Сумароков протянул свой. – Кофе будешь?

– Я бы и поел чего, – признался Волотов. – Дом скоро рухнет.

– Ты же здесь. Значит, не рухнет.

Всегда удивляло непробиваемое спокойствие Сумарокова. Волотов и себя не считал нервозной личностью, но чтобы настолько… Хотя да, не рухнет. На это сил еще осталось.

Он набрал Ингу.

– Ты пока домой не возвращайся, – сказала она, поняв, кто звонит, – а то ж я с тобой не знаю, что сделаю!

– Я тебя тоже очень люблю.

– Честно?

– Душой клянусь.

Молчание.

– И вот как на тебя, Волотов, злиться? Может, у меня было настроение скандал закатить, а теперь неудобно даже.

Улыбается.

Для этого не надо ее видеть. Ведагор и без того знает, что она улыбается.

– Тогда вернусь и высморкаюсь в занавеску, чтоб повод был. Идет?

– Договорились. А когда вернешься?

– Скоро. Основное тут уже закончилось, а дальше – сама знаешь, надо будет с мелочевкой разной разбираться. Хотя… Чесменов, думаю, работать останется. И в целом я не так-то нужен… Зато подарок привезу. – Он вытащил из кармана ожерелье из темных, будто оплавленных монет.

– Подарки я люблю…

– Это не от меня, от предвечной тьмы. И честно, не уверен, что стоит вообще его принимать.

– Дяде Жене дай. Если опасно, он почует.

– Дам.

– Тут твоя мама звонила, просила передать, что вы – два олуха, но она вами гордится. И когда сумеет дозвониться, сама все скажет. В подробностях.

– Знаешь, я, наверное, телефон не скоро куплю… Просто буду пользоваться стационарным.

– Трус.

– Благоразумный человек.

– Ладно, поговорю с ней. Пусть лучше мне выскажет, а я передам… Ты только не задерживайся, ладно?

– Не буду.

Сумароков сварил кофе и тосты пожарил, пусть от хлеба слегка тянуло сыростью да плесенью. Яичница. Пачка начатого печенья.

И Офелия, которая устроилась на диванчике, забравшись на него с ногами. В одной руке она держала печеньку, в другой – леденец на палочке. Взгляд ее был устремлен в окно, и на Волотова Офелия не обратила никакого внимания.

– Прошу простить, что не помог, – Сумароков поставил кофе перед Ведагором, – но ее нельзя было оставлять одну.

Офелия мурлыкала под нос песенку, какую-то детскую совсем.

– Что с ней?

– Она очень долго находилась под двойным воздействием. С одной стороны – тьма, которая влияет на разум и тело, с другой – отец, желавший тьму контролировать. Ее организм на грани. Ее годами травили препаратами, подавляющими волю. А с другой стороны – внушали свою. Хотя здесь двойное воздействие пошло скорее на благо, часть химии тьма нейтрализовала. Но вот разум… разум – хрупкая вещь. Несомненно, не могло пройти бесследно и то, что она сотворила.

– Там птичка! – Офелия вытянула руку и обернулась. – Папа, там птичка!

– Да, милая. Это синичка.

Ведагор сумел сдержать вопрос.

– Птичка! – Офелия подпрыгнула. – Еще!

– Ее разум просто-напросто рассыпался.

– И что теперь?

– Теперь – это ребенок во взрослом теле. Ребенок с очень сильным и опасным даром. Тьма не хотела ее убивать. Думаю, даже берегла по-своему, вот тело и изменилось.

– Некромант?

– Не совсем… Два воздействия снова сплелись. Тебе Инга не рассказывала, откуда пошли Сумароковы?

– Да как-то не доводилось.

– Наш далекий предок был палачом. Нет, не совсем так, это не в полной мере отражает, как бы сейчас выразились, весь спектр его обязанностей. Он был палачом земель и людей. Он возглавлял Черный тумен, который имел право нести не только свое знамя, но и знак золотого ханского змея на нем. Он шел туда, куда направляла его рука хана, и после на землях не оставалось живых. Разумных, я имею в виду. Скот, он мало интересен. – Офелия добралась до окна и, упершись в него ладошками, прильнула к стеклу. – А люди умирали. Мучительно. Кроваво. Страшно. И чем страшнее, тем лучше. Слава о Черном хане должна была лететь во все концы мира, чтобы враги его дрожали от страха и с того теряли силы. Впрочем, иных, кого хан полагал достойными высокой чести, он отдавал в руки моего прадеда, и тогда смерть их длилась долго…

Он не похож на палача, Евгений Сумароков.

Маг смерти? Да.

А еще лучший детский онколог не только в империи. Да к нему со всех концов мира стремятся попасть. Невысокий. Не особо впечатляющий ни фигурой, ни чертами лица. Привычно-скромный, избегающий общества. Впрочем, то отвечало взаимностью.

– Маги смерти растут, убивая. Но однажды он понял, что устал. Маг смерти устал убивать… А еще осознал, что если так продолжится, то скоро погибнет весь мир. Что жить во тьме не сможет ни он, ни дети. У него было два сына, слишком юных, чтобы воевать, и дочь, которой Черный хан оказал великую честь, взяв в жены. Но мой прадед знал, что ни одна из жен хана не продержалась дольше месяца. – Еще одна часть былой истории. – И он попросил о встрече с дочерью. Сказал, что мать ее больна и желает увидеть перед смертью свою любимицу. Призвал он и сыновей.

– А она была больна?

– Да. И знала, что у свободы детей будет своя цена. И была готова заплатить ее. Мой предок сумел связаться с теми, кто желал остановить хана, и заключил договор. А его дети обрели новые имена и семью. Хан, узнав о предательстве, сделал бы все, чтобы уничтожить род. Весь. До последней капли крови. И в тот момент вряд ли получилось бы его остановить. Поэтому детей спрятали.

– Сумароков?

– Да, это было имя человека, который дал свою кровь и с нею – слово защищать и беречь. Он исполнил обещание. А от предка нам достался лишь проклятый дар. Впрочем, оказалось, что дело вовсе не в нем. Он умирал долго, тот, кто предал доверие своего повелителя. Тьма сожрала его душу, не оставив шанса на посмертие… так нам казалось.

– Офелия упоминала, что ее учил маг смерти.

– Верно. Мы говорили, пока она еще могла. И я знаю, что теперь душа моего предка обрела покой. И не только она. Уже за одно это я ей должен…

– Вы не отдадите ее?

– Нет, – покачал головой Сумароков. – Да и кому? Зачем? Убить? Ты сможешь ее убить?

Офелия дышала на стекло и, глядя, как расползается по нему пятно, смеялась. А потом нарисовала сердечко.

– Нет. – Ведагор ясно понял, что и вправду не сможет.

Возможно, это будет правильно для спокойствия мира. Для блага всех. Но… нет, нельзя.

– Обычная лечебница не справится с ее даром. Он ведь никуда не делся. Более того, она будет использовать его так, как использует силу дитя, не особо задумываясь о других. Запереть? Это окончательно ее разрушит. Когда-то Сумароковы взяли в род троих из числа тех, кого все считали врагами, и дали им дом. Имя. Дали шанс…

– Птички улетели! – Офелия нахмурилась. – Я хочу…

– Тише. – Евгений взял ее за руку. – Какао хочешь?

– Хочу…

– Тогда садись. Сейчас сделаю. Вот сюда давай. Печеньку? – Офелия печеньку взяла, а на Ведагора поглядела с подозрением. – Сумароковых всегда трое. Когда силу обретает четвертый, мы знаем, что кому-то пришла пора уйти. Наш род не то чтобы проклят… но договор был заключен не только с людьми. Если верить семейной легенде, тогда сама Смерть остановила нас. Она и позволила укрыться. Сбежать. Спрятала под пологом черного крыла. Может, оно и правда. Или нет. Как бы то ни было, эта же легенда говорит, что род наш крепко задолжал миру. За загубленные жизни, за пролитые слезы, за горе и муки. И пока долг не будет выплачен, мы останемся своего рода заложниками. Мы не можем умереть, как бы того ни желали, пока не найдется третий. Но и не сможем остаться и помогать ему, когда он найдется. Вот так и рассчитываемся потихоньку… Жизнь за жизнь. Боль за боль. Как умеем.

Скольких он спас? Этот тихий и сугубо мирный человек, который, пожалуй, и вправду с легкостью смог бы стереть с лица земли небольшой город. Или даже большой.

– Какао! – капризно напомнила Офелия.

– Сейчас. Так вот… мой сын обрел силу. Как и ту, которая поможет эту силу удержать. Тоже часть… договора? Обряда? К сожалению, предки не удосужились описать все подробно. Идем, что называется, на ощупь. В общем, лет двадцать у меня еще есть, полагаю. Или даже больше. Вполне успею немного поработать…

Инга знает? Должна.

Она не родная дочь Сумарокова. Правда, вряд ли кто рискнет сказать это дяде Жене в лицо. И любит Инга его как родного отца, который, возможно, тоже ее любил бы – как ее можно не любить, – но погиб еще до рождения…

И как быть Ведагору? Молчать? Сказать?

– А…

– Инга знает. Но это же просто легенда… Да и трое – это не значит, что я умру, когда родится четвертый. Сила. В ней дело. Когда четвертый входит в силу, кто-то из троих ее утрачивает. Обычно самый старший. Но знания-то остаются. А я и без силы на многое способен. – В этом Ведагор не сомневался. – Я об ином… Это возможность выплатить еще один долг. Девочка многое натворила. И даже сейчас в ее душе хватает демонов. Я не могу обещать, что у нее получится с ними совладать. Я лишь попробую ей помочь. Дар у нее уникальный.

– Какой?

– Темный менталист.

– Это как?

– Это… Я вот лечу тело. Я вижу в нем смерть и могу забрать ее. Уменьшить опухоль. Убить бактерию или вирус. Локальное заражение. Остановить сепсис… Однако болеют и души. – Сумароков поставил перед Офелией кружку с какао. – Осторожно, дорогая, горячий.

– Да, папа…

– Ей так проще. И мне. Она всегда хотела отца, который бы ее любил. А мне очень не хватает дочери.

Не ложь.

Инга будет ревновать? Или не будет…

– Ее душа расколота, как и разум. Она приняла в себя тьму. А с нею – всех тех, кого тьма поглотила. Она слушала их истории вместо колыбельной. Она видела их глазами, чувствовала в себе их боль. И она знает, какие демоны водятся там, на другой стороне. И если справится с ними, то… – Сумароков замолчал и посмотрел на девушку, которая водила ложечкой по коричневой поверхности какао. – У нее появится шанс рассчитаться со своими долгами. Как-то так.

– Чем я могу помочь?

– Поручиться. Сумароковы имеют определенный вес, но опасаюсь, что в этом случае нашего слова будет недостаточно.

– Волотовы скажут свое.

Мама наверняка обзовет его олухом, а может, привычно отвесит затрещину… Или нет? Все-таки Ведагор давно уже вырос. Но Сумароков прав: смерть – это не выход.

– Хорошо. Спасибо.

– Но говорить лучше здесь и сейчас. Тут не так далеко, до поля если. Машину я оставил в начале улицы.