«Жизнь обычно так и проходит. Сначала ты молода и полна сил, а потом вдруг у тебя возникает непреодолимое желание отмыть верхние шкафчики кухонного гарнитура».

Павел Кошкин успел поймать Василису, когда та вдруг вздрогнула и застыла, а потом стала заваливаться набок. И автомат выпустила, что вовсе нехорошо, она с ним успела сродниться.

Но автомат Кошкин не подхватил, а вот Василису – вполне.

Чтоб тебя… Он прижал пальцы к шее и выдохнул. Пульс наличествовал. Сердце тоже билось.

– Давай… – Кошкин огляделся. Битва давно уже закончилась. – Давай туда двигай.

Как управлять зомби-быком, если нет ни поводьев, ни руля, ни, что характерно, инструкции? Но тот кивнул и порысил, куда сказано.

Костяного дракона Кошкин заметил издали, а где дракон, там и матушка должна быть. И Чесменов. Глядишь, поймут, что тут не так. Заодно и быка немертвого перехватят, пока вразнос не пошел.

– Пашенька, – матушка обрадовалась, – и ты здесь…

– Вот, – сказал Кошкин, хотя речь предварительную готовил. Для Чесменова. А тот вид делает, что все именно так, как и положено. Даже не покраснел. – Это Василиса.

– Очень приятно. Но почему она без сознания? Паша, я понимаю, что дурной пример заразителен… – Это она о чем? – …но там, заметь, похищенная девица была в полном сознании и недовольства не выказывала.

– Я никого не похищал! Я…

– Спасал?

– Скорее уж соучаствовал.

– Интересная версия. – Матушка поглядела с укоризной. – Боюсь спросить, в чем?

– Как понимаю, в спасении мира и победе сил добра.

– Тогда ладно.

– Она умертвием управляла. Вон… бычок стоит, качается… – Бычок и вправду покачивался. Хорошо, хоть не вздыхал. – А она же очнется?

– Просто истощение, – матушка провела ладонью над лбом, – девочка не поняла, когда подошла к границе возможностей…

– Так она некромант?

– Совсем молоденький. И обращенный, судя по всему. Исходно сила была иной, но теперь некромантическая. Сейчас я поделюсь, и все будет хорошо. Пашенька… – Во взгляде матушки появилось что-то такое презадумчивое.

Характерное.

– Это просто знакомая! – поспешил откреститься Кошкин, уже предчувствуя неладное. – Мы случайно встретились. В лесу! И я ее спас.

Не совсем правда, но звучит хорошо.

– Чудесно, – согласилась матушка, сделавшись еще задумчивее. – Такую милую девушку спас… Это судьба!

– Нет.

– Да.

– Мама, она некромант!

– Я тоже, между прочим. И вообще, Павел, это просто-напросто непорядочно! Спас девицу на глазах у всех, а теперь жениться отказываешься?! Что о тебе люди подумают?!

– К-кто отказывается? – Василиса не нашла ничего лучше, нежели открыть один глаз.

– Он, – с возмущением произнесла матушка.

– На ком?

– На вас!

– Не надо на мне жениться! – Василиса, открыв и второй глаз, посмотрела сразу и на матушку, и на Кошкина. – Я не хочу, чтобы на мне женились! И вообще надо разобраться, кто кого спас…

– Вот поженитесь и разберетесь. – Матушка никогда не спорила напрямую, всегда оставляла противнику пространство для маневра. Во всяком случае, на первый взгляд казалось, что пространство это есть. – У вас тогда и время будет посчитать, и возможности.

– Дорогая… – Князь Чесменов совершенно наглым образом взял матушку под локоток. Павел даже возмутиться хотел – где это видано, чтоб столь нахально чужих матушек уводить! – Думаю, они люди взрослые и сами решат…

Такой аргумент Кошкин прежде приводил. Не срабатывало.

– Пожалуй, ты прав, Яшенька…

А у Чесменова сработало. Почему?!

И вообще матушка словно утратила интерес что к Кошкину, что к Василисе, которую он так и держал. Нет, она не тяжелая, но… как так-то?

– У тебя такое выражение лица, – сказала Василиса, – будто у тебя… не знаю… губную гармошку украли.

– Матушку, похоже, украли. – Кошкин моргнул, пытаясь успокоиться, но получалось плохо. В душе кипели обида и возмущение. – А она и не сопротивляется.

– А должна?

– Не знаю. Вроде он и ничего так, но зачем ее на войну притащил?!

– А ты меня зачем?

– Так ты сама вызвалась!

– И? А она… может, все наоборот, и это она его потащила? И вообще, Кошкин, ты только не обижайся, но в жизни каждого ребенка наступает время, когда ему приходится расстаться с мамой.

Вот… невозможная женщина.

– Сейчас уроню, – буркнул Павел, потому что обиды стало больше.

– Не-а, – Василиса ничуть не испугалась, – но на ноги поставить уже можешь. Что со мной?

– Матушка сказала, истощение. И стоять сейчас не надо. Когда истощение, может быть чувство, что все прошло, тогда как оно ничуть не прошло. Эй, рогатый…

Бык повернул голову.

Интересно, почему он не рассыпается прахом, в отличие от остальных мертвецов, человекообразных? Их не осталось, а зобми-коровы никуда не делись.

– Вот так, на нем посиди. И не обижайся на матушку. У нее просто идея-фикс женить меня. Была, похоже. – Кошкин повернулся, пытаясь найти матушку, и нашел.

Та в компании Чесменова о чем-то беседовала с императором.

– Не дрожи, я сама замуж не пойду. – Василиса хлопнула умертвие по загривку, и то легло, свернувшись калачиком.

Получилось костяное кресло. Странноватого виду, но в целом неплохое, особенно если воздушную подушку создать.

– И за меня?!

– И за тебя.

– Вот знаешь, это нечестно! Я тебя, между прочим, спас!

– И я тебя.

– Тогда тем более.

– Кошкин, – Василиса голову наклонила, – ты сам себе противоречишь. То ты жениться не хотел, то возмущаешься, что я за тебя замуж не иду. Ты голову-то включи. Ты меня сутки знаешь. Какой замуж? Какая женитьба? Может, я храплю по ночам. Или сухари в кровати ем.

– А ты ешь?

– Женись и узнаешь. Самые страшные тайны обычно вылазят после свадьбы, – мрачно произнесла Василиса.

– Так как я женюсь, если ты против?

– Вот! – Василиса подняла палец. – А если серьезно… Это все сила. Твоя, моя, здешняя… кипит. Перекипит и успокоится.

– Думаешь? Подвинься. Тоже выложился, ноги не держат.

Бык пыхнул тьмой, но пересложился, растягиваясь из кресла в диван. А ничего так, удобно.

– Знаю… да и не стоит тебе со мной связываться.

– Между прочим, одна весьма уважаемая дама из числа Перворожденных как-то сказала мне, что я встречу свою судьбу, когда мир встанет на край гибели. Ну или как-то так. Эльфы и без того выражаются своеобразно, а уж эта… У меня ощущение было, что стоит мне влюбиться – и все, миру трындец безоговорочный. Знаешь, как оно на нервы давит? И битва героическая, в которой я буду сражаться, живота своего не щадя… А мне мой живот очень даже дорог. – Василиса фыркнула. – Но если так… Тебя я встретил? Встретил. Мир стоял на краю гибели? Стоял. Сражался? Сражался. Живота не жалея. Мне, честно говоря, неплохо так прилетело.

– Целитель нужен?

– Не, уже прошло. Так что не перекипит. С другой стороны, спешить мне некуда. Вон, катастрофу нужно ликвидировать, экологию восстанавливать и все такое. А ваш Подкозельск рядышком, считай. Вот и будет время познакомиться поближе.

– Вряд ли.

– Почему?

Василиса ответила не сразу. Потом выдохнула:

– Мне придется уехать. Любима вернулась, делами займется. Тем более я теперь, – она растопырила пальцы, и над ними задрожало зеленоватое зыбкое пламя, – некромант, получается. А там коровы эльфийские, они не любят…

– Врешь, – Кошкин вытянул ноги, – не в коровах дело. Не только в них. Мне там… кое-чего рассказали.

– Про то, как я с мужем Любимы за спиной ее спуталась? Думаешь, врали?

– Мне откуда знать.

– Не врали. – Василиса тоже вытянула ноги. – Спина болит…

– Это от перенапряжения. Ты не прямо, а вот так ложись, аккуратно… Значит, не врали? Хотя племянничек шепнул, что тот тип менталистом был. И если так, то вины за тобой нет.

– Если бы. – Она с кряхтением прилегла и поерзала, устраиваясь на коленях Кошкина.

– А ноги подними, закинь… на что-нибудь. И спину расслабь.

– Я была маленькой, когда она появилась, но я помню. Я жила с дедом. Маме плевать, папа никого, кроме мамы, не видел. Дед меня любил. А тут Любима… несчастная. И все начали ее жалеть. Нет, я тоже, но… Мама умерла, а Любима осталась. Я старше, значит, мне надо оберегать, опекать, растить. Ничего особого от меня не требовалось, были водянички, которые с ней нянчились. И со мной, конечно, но мне казалось, что все жалели только ее. А я уже большая и понимать должна. И принимать дела рода, ведь больше некому. В общем, как-то оно и получалось. С одной стороны, сестра и ближе нет никого, а с другой… я завидовала. Это я уже понимаю, потом разбиралась… Передумала прилично так. Завидовала буквально всему.

– Рассказать тебе, кому я завидовал?

– И делал подлости?

– Ну не то чтобы… но есть такое, чем не стану гордиться.

– У всех есть такое, – отмахнулась Василиса, закрывая глаза, – я же… Понимаешь, она была как солнечный лучик… Светлой, ясной, веселой. И легкой-легкой. Не думала ни о чем. Дела… какие дела, когда день чудесный. Или вот кредиты… как-нибудь расплатимся. Ферма, остальное существовало словно вне ее понимания. А дед все повторял, что я должна быть сильнее, что раз старше, то и опекаю. И что она не создана для дел, а род держать кому-то надо. Я и держала как умела. Ну а потом она встретила этого урода. Точнее, тогда он мне показался самым удивительным мужчиной, кого я только знала. Хотя кого я знала…

– Он умер? – на всякий случай уточнил Кошкин.

В голове засела мысль, что надо бы убедиться, что этот замечательный мужчина и вправду умер. И не объявится вдруг.

– Мы были разными. Я мрачная и всегда недовольная: заботы, проблемы, дед болеет. А она будто и не чувствовала ничего. Точнее, воспринимала все как-то иначе, что ли. Она пыталась поддерживать. И поддерживала. После смерти деда я бы точно свихнулась, если бы не ее свет. А любовь сделала ее еще ярче. Я же… я завидовала. Не рассказать, как завидовала. Даже не свету. Легкости. И этому умению отложить проблемы на потом. И любви. Мне хотелось так же, хоть немного, а ко мне только Свириденко сватался, тот еще, старый. И я раздумывала, не согласиться ли. – Хорошо, что не согласилась. – Это бы многие проблемы решило… Но не смогла. А он взял и умер. Нет, не из-за моего отказа. Ну я полагаю, что не из-за него. Так вот, Анатолий сперва просто заботу проявлял. Как о сестре. Взялся за дела. И у меня появилось свободное время. Впервые за годы. А он как-то так разговаривал, что с ним становилось легко. И я смеялась…

Да, проверить надо будет.

А то мало ли…

– Потом небольшие знаки внимания. И я сама, честно говоря, не поняла, где и когда мы преступили грань. Я преступила. Когда это внимание стало… другим. И почему я не оборвала… Хотя знаю почему. Только он смотрел на меня, как на красивую женщину.

И когда тело обнаружат, закопать поглубже.

Кошкин даже памятник поставить готов. Массивный такой. Увесистый. Чтоб покойный не выбрался. Может, кол еще? Для надежности.

Матушка говорила, что это все суеверия, но… Суеверия суевериями, но с колом Кошкину будет как-то спокойнее.

– Да и женщиной я себя почувствовала. Ну и пел он хорошо. О любви, о том, что ошибся, что я ему нужнее. Что я его воздух. Ну и всякое разное. Что Любушка его не понимает, она слишком юна и наивна, что они поспешили и надо разводиться. Она поймет и все такое… Я и таяла. Если бы я тогда не поплыла, как воск в жару, он бы не смог так вольно распоряжаться деньгами. И с долгами было бы легче, и в целом… Но однажды он просто исчез, а мы остались – две беременные дуры в одной жопе и с кучей долгов. Так что как-то так… невесело.

– Она тебя не простила?

– Сначала… Нам обеим было сложно. Это самое странное. Мы возненавидели не того, кто втравил нас в дерьмо, и не себя, а друг друга. Орали. В первый вечер, когда выплыло, как оно и что, почти всю посуду перебили. И дом делить взялись. А потом Любиму потянуло в купель. До того все было спокойно, а тут раз и… она застывает, разворачивается и уходит. А я остаюсь. Одна. Как мечтала. Она там, а я тут. В большом-большом пустом доме. Нет, она вернулась, но… как бы не совсем. Она даже вне купели будто бы спала. И как я ни пыталась, не смогла добудиться. О нем мы больше не говорили. А там и проблемы накатили, которые надо решать. И одна я уже не справлялась. Люба тоже впряглась, дети. То, другое… А она уходила и уходила. Совсем ушла. И вот вернулась… – Василиса помолчала. – Понятия не имею, что будет дальше.

– А кто имеет? – пробормотал Кошкин, вытягиваясь. Сидеть на костяном быке-диване было на диво удобно. Всяко удобнее, чем на голой земле. За спиной что-то происходило, но оборачиваться и смотреть было лень. – Разве что вельвы эльфийские, но, вот честно, не рекомендую.

Фыркнув, Василиса ответила:

– Теперь с хозяйством, думаю, наладится. Девочки новые контракты подписали, а старые отвалились, и долги разгребем со временем. Я не особо и нужна. Ежели теперь и купель держать не станет, можно выехать куда. Всегда хотела мир посмотреть.

– Посмотрим.

– Вот ты не можешь найти себе девицу какую-нибудь?..

– Какую?

– Подходящую! Чтобы из хорошей семьи, с репутацией…

– Могу, – подумав, сказал Кошкин. – И семья будет. И репутация. Но автомата не будет. И что я за ней носить-то стану? А если серьезно, то эти, из хороших семей и с репутацией, меня пугают.

– Ты ж только стоматологов боишься.

Зря она это сказала. Пока молчала, зуб не ныл. А тут разболелся, и так пакостно, с подергиванием, затишьем и последующей острой резкой болью, отдающей прямо в челюсть.

– Стоматологов я тоже боюсь, – Павел прижал к щеке руку, – но они неизбежное зло. А девиц избегать пока получалось. Понимаешь, подходит к тебе такая нежная и трепетная, смотрит глазищами своими…

– Зуб?

– Зуб.

– Дай сюда… да у тебя воспаление вовсю! Ты чем думал, а?! Ладно, не отвлекайся, давай про девиц… значит, подходят и смотрят?

– А то. Прям уставятся и ресницами хлоп-хлоп. – Боль откатывалась, и Павел вдруг ясно осознал, что в жизни себе не простит, если не женится. Ладно, сразу свадьбой можно не пугать, приучать к этой мысли исподволь, постепенно, но заполучить женщину, которая умеет заговаривать зубы, он обязан. – И ты смотришь и думаешь: а что у нее в голове? Какие зловещие планы? И чем они против тебя обернутся?

– М-да, налицо душевная травма.

– Залечишь?

– Травму – вряд ли. А вот заговор на зубы продержится пару часов максимум. Потом у Анны надо будет зелье взять, воспаление чуть убавит. Но, Кошкин, тебе к врачу надо!

– А пойдешь со мной?

– Еще скажи, что тебя за ручку держать надо!

– Можно. А во второй – автомат.

– Дался тебе этот автомат!

– Может, в самое сердце поразил…

– Нормальные люди к стоматологам с автоматами не ходят.

– Так то нормальные, а то мы…

– Кошкин! – окликнули его. – И ты тут? – Симаков. Вечно он влезет в самый неподходящий момент! – Отдыхаешь?

– Замуж девушку зову, – пожаловался Кошкин, с раздражением поняв, что рука от щеки убралась.

Правда, боль не вернулась, уже хорошо.

– А она?

– А она отказывается…

– Это вы зря, – Симаков махнул кому-то рукой, – берите. Кот у нас хороший. Наглый, конечно, ну так кошаки все такие… Зато к лотку и когтеточке приучен!

– Симаков!

Сбежал зараза. А Василиса смеется заливисто.

Тогда ладно, пусть смеется. А Кошкин еще посидит. Немного, пока солнышко. На солнышке-то сидеть хорошо, особенно в компании.