«Вот не понимаю, как можно было сидеть внутри троянского коня и не захихикать?»

Не было ни врат, ни запоров. Ни стены, которую следовало бы проломить силой, ни загадок коварных. Ни стражей, если не считать таковыми оживших эльфов. Бер очень надеялся, что Ванька договорится.

С ним ведь посол.

Пусть помятый жизнью, но ведь всамделишний! Древний и мудрый. И должен знать, чего там можно другим древним и мудрым пообещать, чтоб они воевать не стали.

На всякий случай Бер закрыл спину щитом и встал сразу за Таськой.

И шли они… коридор вдруг закончился лестницей, причем винтовой. И если сперва это был обыкновенный гранит, то скоро он сменился хрусталем, тем самым, из которого сделана купель.

И это… Это что?

Ведагор молчит. Сосредоточен. Таська тоже с вопросами не мешается. Да и самому хотелось бы что-то сказать, но язык будто прилип. И сила… с каждым шагом в ушах будто стучит что-то: бах-бух. Бух-бах.

Лестница ниже и ниже. И свет, сотворенный Ведагором, преломляется в хрустале, и уже кажется, что слева и справа не камень, но живые огненные реки текут, того и гляди выплеснутся прямо под ноги.

Бах-бух.

Звуков нет, а стучит в ушах. Стучит.

И тьма… Бер точно не мог сказать, когда та появилась. Может, когда свет потускнел, а огненные реки окрасились багрянцем? Главное, чем ниже, тем тяжелей.

– Может, – перехватил руку Таськи, – ты поднимешься?..

Там, наверху, эльфы, и, если следом не бегут и звуков сражения не слыхать, значит, договорились. С эльфами всяко безопаснее, чем с этой предвечной тьмой, которая то ли в коробке, то ли уже вокруг. А во взгляде Таськи растерянность, будто не здесь была, не сейчас. Но она тотчас поджимает губы и головой качает.

– Нет. Вдвоем.

Пальцы Таськи сплетаются с его, и хочется думать, что это плетение не разорвать, не разрушить. Смешно. И думать можно что угодно, но…

Тьма расступается. И вот уже заслоняет огонь, и сама загорается зыбким зеленоватым светом. Но и лестница заканчивается.

– Я пришел, – голос Ведагора порождает звонкое эхо: «Шел-шел-шел…»

А потом, отзываясь на силу, один за другим вспыхивают белесые шары. Такие, как там, наверху…

В курган Беру как-то разрешили спуститься. Точнее, в раскоп. Но там было иначе все. Совсем иначе. Здесь же…

Заглядывал сюда хоть кто-то? Сотни лет и… никого. Историческое, мать вашу, открытие. Событие. Или как его назвать еще? А в душе ни предвкушения, ни понимания величия. Только страх да желание удержать брата за руку, сказать, что не надо туда лезть. Что как-нибудь иначе придумается.

А он уже идет. И Бер за ним.

Внутри ни пыли, ни затхлости. Напротив, воздух свеж. И водой пахнет. И да, она есть. Ползут в трещинах пола черные ручейки…

А вот постамент. Два.

Один небольшой, не столько постамент, сколько столб из хрусталя, на котором лежит черный обломок, больше на обгоревшую деревяшку похожий. Но взгляд притягивает другой, огромный, у дальней стены. И на нем будто гора возвышается. Не гора, а славный предок, Святогор Волотов.

И Бер шагает к нему.

Это, может, неправильно… Ладно, экспедицию организовать сюда никто не позволит – родовая святыня. И сила снова стучит в виски молоточками. Быстро-быстро. Мелко-мелко. А изнутри под сердцем будто жжется что-то.

Но посмотреть ведь можно? Просто посмотреть. Глазами. Описать. Секретного нет… И не любопытства ради.

Тянет Бера. А он за собой и Таську тянет, раз уж пальцы все еще сплетенные. Шаг. И еще шаг. Всего пара шаров, и света хватает.

Постамент широк, а предок лежит не по центру, но сбоку, будто там, рядом с ним, еще кто-то быть должен. Точно должен. Женский венец вон, серьги… Платье или что-то иное, не разглядеть, потому что предок заслоняет, будто даже теперь, спустя сотни лет, встает между той, которая…

Что? Которой нет? Непонятно.

Много непонятного. Но взгляд переходит на доспех.

Он вовсе не был столь уж огромен, Святогор Волотов, который, если легендам верить, выше дерева стоячего, ниже облака ходячего. А он вряд ли выше самого Береслава.

И доспех… От мертвеца и праха не осталось, наверное, а доспех уцелел. Серебристый, что чешуя, и светится тускло. И пальцы сами касаются его, а потом и меча, что мертвец в руках сжимает. Прямой и длинный, и никаких тебе узоров сложных или каменьев драгоценных. Обыкновенный, пожалуй, разве что…

Палец соскальзывает, и острая кромка взрезает кожу. Кровь выступает клюквой, сыплется, расползается по этому клинку…

Сзади раздается тихий вздох. Шелест. И голос:

– Его. Вот его отдай. Заберу и уйду. Всем хорошо будет…

Ведагор точно осознал момент, когда сердце в руках его дрогнуло. И собравшаяся внизу тьма хлынула ему навстречу. Картон истлел под пальцами, и скотч мятым комком повис на шкатулке. Дерево тоже посерело и продержалось недолго. А каменное сердце повисло, удерживаемое в воздухе сизым дымом.

Береслав… Кажется, его что-то привлекло в другой части пещеры. Вед хотел было рассмотреть, что именно, но не вышло.

Тьма собиралась. Она протянулась от одной половинки сердца к другой, которая лежала на обломке колонны из хрусталя. И, дотянувшись, соединилась с нею, и целое сердце дрогнуло. И снова. По колонне поползли трещины, хрусталь рассыпался мелкою крошкой, но та, вместо того чтобы упасть, как должно, вытянулась в нить, словно связавшую потолок пещеры с полом, и нить эта прошла сквозь сердце.

Ведагор протянул руку, но коснуться не смог.

Снизу, куда ушла нить, пробивались иные, черные, они сплетались, и в плетении вязли осколки хрусталя, пока не соединились в фигуру. Объемная, чтоб вас, мозаика для особо извращенных любителей.

Тьма была невысока, хрупка и светилась изнутри черным светом.

А потом она открыла глаза.

– Здравствуй, – сказал Ведагор. – Я сделал то, что ты просила. Теперь уйдешь?

Круглое лицо и характерный узкий разрез глаз. Сложная прическа из множества косичек. Украшения… Наверное, когда-то она носила множество украшений, та, что принесла в этот мир тьму. И та, что была тьмой.

Как она… если она убила отца, то кто убил ее? Сердце раскололось от горя? Но и расколотое продержалось сотни лет, а теперь вовсе ожило. Значит, все было немного иначе?..

Губы тьмы растянулись в улыбке.

– Не бойся, – прошептала она, – я сдержу слово. Но и я должна играть по правилам. Мне нужна жертва. – Она повернулась, оглядываясь, а потом сказала: – Его. Вот его отдай. – Неожиданно звонкий голос заставил Береслава повернуться. – Заберу и уйду. Всем хорошо будет…

– Нет, – ответил Ведагор.

– Вед? Это кто?

– Ал-Алтун. – Ведагор мысленно проклял себя за то, что потащил с собой мелкого.

Надо было приказать, назад отправить. Да просто запретить. Он, может, не послушал бы. Скорее всего не послушал бы.

– Ал-Алтун – красивое имя.

И не боится, поганец этакий.

– Дочь Черного хана, – пояснил Ведагор, будто это что-то меняло.

Тьма склонила голову, и монетки на многорядном ее ожерелье зазвенели.

– Меня бери, – Ведагор хотел было заступить путь, – я старше. Сильнее…

– Нет, ты не похож. Совсем на него не похож…

– На кого?

– На него, по-моему, – ответил Береслав, отступая. – Вас поэтому вместе похоронили? Точнее, должны были. Но тела не осталось, лишь место. Раньше вместе часто хоронили мужа и жену. Или… но ты не могла быть невольницей. Поэтому ты здесь. Точнее, твое сердце. Часть. Рядом… и не под защитой. Просто оставили. Значит, он так захотел. Смотри, Вед, возле колонны не было рун. Ни ограничивающих, ни защитных, ни отворотных… вообще никаких. А они были бы. Даже при том, что тьму нельзя ограничить, все одно попытались бы. А так просто колонна. Тут же – вот, видишь? – постамент слишком большой для одного. И платье лежит… Столько лет, а оно не истлело, не почернело…

– Он говорил, что любит, а убил. – Ал-Алтун прижала руки к груди, и Ведагор услышал, как громко стучит ее сердце. – Разве так можно? Он обещал, что мы будем вместе.

– И сдержал слово, насколько понимаю…

Береслав отступил, позволив ей подойти.

И Ведагору тоже.

Тьма наполняла пещеру. Вот она коснулась подножия камня, вот поднялась черными ручейками, забралась, обняла мертвеца и легла поверх него темным покрывалом.

И Ал-Алтун сделала вдох.

– Ты… пойдешь со мной? – спросила она, глядя на Береслава.

– Пойду. Если так надо, чтобы ты оставила мир. Извини, ты красивая, но этот мир… он не для тебя.

– Я знаю. Ты умрешь.

– Кто-то ведь должен… Нет, Тась, почему бы и не я?

Он все-таки вырос.

Все дети однажды вырастают, но как-то не сейчас бы. Не вовремя.

– Если она останется, я все равно умру. И ты тоже, Ведагор. И Ванька вон, и Маруся. Не только они. Она ведь не остановится.

– Не остановлюсь. Это сложно. – Тьма смотрит человеческими глазами.

– А так… Оно, конечно, погано, что так выходит, но ничего не поделаешь. Лучше один, чем все. Элементарная арифметика.

– Я сильнее, – тихо сказал Ведагор, – и старше. И я принес тебя сюда. Если забирать, то… – Он протянул руку, раскрыв ладонь, и тьма коснулась ее.

Прикосновение отозвалось болью, напоминая, что близость к тьме опасна всем.

– Или меня… – звонкий голос отразился от стен. – Светлые эльфы сказали, что тебе нужна жертва, чтобы ты ушла. Так вот, я тоже согласен. Я, между прочим, внук Пресветлой владычицы… – Иван Кошкин и держался так, что даже Ведагор почти поверил, что и вправду внук.

Владычицы. Точнее, он знал и верил, но раньше это знание никак не увязывалось с приятелем младшего брата. Какой из него внук владычицы? Так, еще один раздолбай.

– Какой занятный выбор, – произнесла тьма мурлычущим голосом. – И что, отправитесь добровольно?

– Да, – просто ответил Бер.

– Да, – подтвердил Ведагор, порадовавшись, что записал-таки сообщение.

– Да. – Иван спустился, и не один.

Маруся шла, держась за его руку, и тоже сказала:

– Да. Не знаю, какое участие во всем этом принимали мои предки, но без них не обошлось. Это ведь они тебя заперли. Значит, и меня взять логично будет.

– Или меня, – встрепенулась Анастасия. – В конце концов, так справедливо…

– Тогда и меня. – Калегорм поскреб шею. – Заодно, глядишь, чесаться перестану. Я, между прочим, тоже прихожусь родственником владычице, а еще одному из тех, кто воздвиг это место…

И тьма рассмеялась.

Смех ее оглушал. Он звенел, звенел, и, отзываясь на него, звенел горный хрусталь. А потом кто-то тихо сказал:

– Хватит. Между прочим, ты когда-то обещала взять меня. А стоило умереть ненадолго, и пожалуйста…

У Таськи ухало сердце. Сильно так.

А когда эта бестолочь решила помереть героически, сердце оборвалось. Нет, умом-то Таська распрекрасно все понимала – и про долг, и про правильность. Но это умом. А сердце оборвалось. И захотелось сделать что-то… если не героическое, то хотя бы какое-нибудь.

В космы, что ли, вцепиться? И так, чтоб всю тьму повыдирать до последнего волоска.

Тут живешь себе, живешь, не чаешь личную жизнь наладить. И только она налаживаться начинает, как нате вам. Древняя тьма в дела сердечные лезет и портит все. Не свинство ли?

Нет уж, Таська своего не упустит… не отпустит. И помирать за благо мира, так вместе.

Правда, за место помирающего во благо образовалась некоторая конкуренция. Даже тьма, принявшая облик тощей девицы, – будто нарочно, чтобы Таську подразнить фигурою, – растерялась от обилия желающих на тот свет сходить.

Ну а потом и голос раздался. И древний покойник восстал.

Встал? Как правильно-то? Таська не знала. Главное, что вот он лежал себе тихонечко прегероическим образом, навевая мысли о вечном и былых подвигах, и вот уже сидит. Улыбается.

И вправду на Бера похож. Точнее, тот на него.

Покойничек подмигнул и сказал с недовольством:

– Нехорошо, Аюшка… – И так ласково, что тьма смутилась.

И окончательно стала похожей не на древнее зло, но на девицу, которую застали, смайлик другому отправляющей, сердечком который. Или вовсе за флиртом в сети.

– Ты… ты…

– Она просто не знала, что ты не совсем умер, – вступилась за девицу Таська, здраво прикинув, что если у нее свой мужик воскрес, то на других, глядишь, посягать и не станет. – Столько лет прошло ведь…

– Ты… живой?

– Не совсем. Здесь мы все не живые и не мертвые. – Он встал и оказался не таким и высоким, ну точно с Бера. – Застрявшие… Так уж вышло.

– Как? – не удержалась Таська и язык прикусила.

Нет, ну когда она перестанет задавать глупые вопросы? Ей бы помолчать, постоять в сторонке, а то и вовсе бочком, бочком и к выходу, заодно и Бера с собой прихватить, пока в дурную голову его мысль об очередном подвиге не забрела. А она вот любопытствует.

– Когда… я убила своего отца, я ощутила горе. Такое горе, что сердце мое треснуло.

– И тогда тьма, собранная в этом теле, начала выплескиваться вовне…

– Я не хотела…

– Тьмы становилось больше. И дети света были неспособны справиться с нею. Тогда и я собрал силы, какие были. Я надеялся отыскать чудовище, чтобы поразить его. А нашел ее. Она сидела и плакала над телом отца. И из слез ее прорастала тьма.

Стало даже жаль. Одно дело, когда чудовище на чудовище похоже, тогда убивай – и свободен. И другое, когда оно – девица. Симпатичная, если так-то.

И нет, Таська не ревнует. Ну почти… Просто подмечает, кто и как на эту девицу пялится. А между прочим, почти женатые люди. Будут потом говорить, что исключительно в разрезе культурно-исторического аспекта глядели. Для восполнения образовательных дыр. И во имя науки.

– Он меня убил. – Тонкая рука тянется и касается растопыренных пальцев.

– А ты меня… – И пальцы обхватывают ладонь.

– Так получилось…

Они смотрят друг на друга. И друг в друга.

Это донельзя странно, и почему-то в глазах щиплет. И в носу тоже. Но носом шмыгать в такие моменты – совсем уж неправильно. И Таська мужественно сдерживает сопли в себе.

– Я не мог иначе…

– И я не могла.

Его ладонь загорается светом, который идет будто изнутри, и свет расползается по руке, дальше и выше. Окрашивает в медвяно-янтарный колер кольчугу, а бледное лицо мертвеца становится живым. И точно так же, иною жизнью, прорастает тьма.

Над волосами их вьются искры. Много-много…

– Ты обещал ждать меня.

– Я ждал. А ты все не шла.

– Я потерялась…

Таська мужественно зажмурилась, понимая, что того и гляди разрыдается. Почему так? Как получилось…

– Теперь ты нашлась.

– Нашлась.

Свет пробивается сквозь веки, и не смотреть не выходит.

Таська со вздохом открывает глаза. Конечно. Они рядом. Вместе. Обнимая друг друга, переплетая свет и тьму, соединяя в нечто одно, большее.

– Нам пора. – Святогор Волотов говорит, глядя поверх головы той, с чьих волос слетают черные капли. – Мир дрожит, и очередной глупец собирается открыть врата. Пока мы здесь, они не заперты, а притворены, и хватит малости. Нужно запечатать изнутри.

– Я… – Ведагор делает шаг.

– Останешься. Жертва уже была принесена. Просто тогда не все вышло так, как задумано…

– А как? – не удержалась Таська. – Ой, извините. Я на нервах.

– Здесь и свет, и тьма не существуют сами по себе. Им нужно воплощение. А у того, кто принимает свет ли, тьму ли, есть душа. И порой случается, что она оказывается немного… не такой. – Святогор прижал к себе тонкий стан девы.

– Порой, – голос Ал-Алтун упал до шепота, – душа оказывается сильнее тьмы.

– Или света.

– И тогда все идет не по плану. Я благодарна тебе, Ведагор из огненного рода. – Ее взгляд задержался на старшем Волотове. – Вот, возьми. – Ал-Алтун зачерпнула горсть тьмы, и та, твердея в руках ее, превратилась в странное украшение, будто из опаленных монет собранное. – Подари той, кто держит твое сердце. И тогда ни одно заклятье, из тьмы сотворенное, ее не коснется…

– Спасибо. – Ведагор с поклоном принял украшение.

Ал-Алтун же на Таську посмотрела.

– И вы тоже, не побоявшиеся прийти. Извини, я просто не надеялась…

– Не верила, – с упреком произнес Святогор.

– Прости…

Тьма умеет смущаться. Или та, чья душа сумела совладать с тьмой.

– Нечего прощать…

Две подвески…

– Погоди, – Святогор перехватил руку, – нужно и от меня. – Он дунул, и половина черного металла, из которого подвески сделаны, стремительно покраснела, вспыхнула и застыла. – Так-то лучше. Ничего сложного, так, на удачу…

– И красоту.

– Здоровье…

В ладонь Таське упал змей, свернувшийся кругом. Черная от головы чешуя его светлела и обретала уже знакомый медвяно-янтарный колер, а тот снова переходил во тьму, и узоры эти жили, плыли, отчего и сам змей казался живым.

– Ах да, еще кое-что. – Святогор протянул клинок Беру. – Жаль будет, если пропадет под землей. И чую, вам еще пригодится.

– Пригодится, – согласилась Ал-Алтун. – Он все никак не успокоится.

– Мне? – Бер не решался прикоснуться к рукояти. – Точно мне? Вед… он сильнее и старше. И умнее. А мне такие вещи… что я с ними делать буду?!

– То же, что и я. Сражаться против сил тьмы.

– Вы же уходите…

– Мы – да, но Ал-Алтун не сможет забрать с собой все.

– А отец и раньше был силен. Теперь… Вы только похороните его хорошо. Так, чтобы больше не вернулся.

– Постараемся, – пообещал Береслав, и Таська мысленно к обещанию присоединилась.

Она уж точно постарается. Помер – вот и лежи себе смирно.

– Что ж, нам пора. У нас было так мало времени… – Святогор крепко держал избранницу за руку.

– Ничего. – Черные волосы Ал-Алтун расплелись, и пряди-змеи расползлись во все стороны, а следом – Таська слышала – затрещала ткань мироздания. – Теперь у нас впереди – вечность…

И это звучало совсем не страшно.

Даже завидно немного.