«Если правда, что Наполеон в самом деле спал лишь по четыре часа в сутки, тогда становится понятно, почему он был таким агрессивным».

Из динамиков доносилась развеселая музыка, но Василисе было все равно не по себе.

Странное место. Неприятное.

От города тянулась вереница автобусов, из которых выходили люди. Зрители. Но какие-то… ни радости на лицах, ни предвкушения праздника, пусть случайного, но все же. Ни раздражения по поводу того, что праздник этот сделали обязательным для посещения. Полное равнодушие.

А еще похолодало. Солнце стоит в зените, а ее на дрожь пробивает.

Кешка в красной рубахе, перехваченной широким поясом, тоже трясется. И вид у него разнесчастный.

– А говорила мне мама: иди на юриста, устрою в тетушкину фирму. Будешь сидеть в теплом офисе, бумажки перекладывать и горя не знать, – бормотал он.

– А ты не пошел? – Медведеобразный Сабуров единственный, кажется, не мерз.

Он возвышался и над Кешкой, и над остальными, и над Василисой тоже.

– Не пошел, – согласился Кешка. – Я свободы хотел. Самовыражения… Чего они такие?

– Люди? – Сабуров обернулся. – Так ясно. Замороченные.

– Чего?

– Замороченные. Ну это когда волю давят. Ничего, их сейчас военные примут.

Кешка даже трястись перестал, но поглядел на Василису печально.

– И почему это меня даже не удивляет?

– Я думала, что ты еще на сусликах удивляться перестал. – Василиса потерла плечи.

Знобило, причем холод шел будто бы изнутри.

А люди и вправду подходили к сцене и исчезали – с другой стороны стояла вереница автобусов, похожих на городские, как две капли воды. И получалось, что людей привозили и… увозили.

– Тут это, – рядом возник парень в косоворотке, только сидела та куда лучше, чем на Кешке, – велено и вас убирать. Начинается…

– Что? – не поняла Василиса.

Ответить парень не успел. Музыка вдруг оборвалась, и раздался тонкий нервный звук, отозвавшись болью в ушах. Он был один, повис в воздухе натянутой струной, грозя вот-вот оборваться, но не обрываясь.

И Василиса зажала уши руками. Охнул и согнулся пополам Кешка. А парень в косоворотке затряс головой и выругался.

– Поздняк, – Сабуров вытянул шею, – началось…

Звук оборвался, и струна, рождавшая его, ударила-таки по небу, рассекла синеву, оставив на ней длинный черный след. И след этот ширился, расползался…

– Бегом! – Василиса очнулась, когда Сабуров закинул ее на плечо, а на другое – Кешку. – Куда их…

– Давай туда, там гражданские…

– Стой! – Василиса попыталась сползти с плеча. – Я не могу… Тут же люди!

– Гражданских эвакуируют, – отозвался парень. – Надо только собрать…

Тьма стремительно расползалась по небу, и тень ее ложилась на землю, придавливая тяжестью. Она упала и на плечи Василисы, и вдруг показалось, что все – зря.

Жизнь. Суета. Смешная возня. Игра в самостоятельность. В…

– Встряхнись! – Ее скинули на землю, и она упала бы, если б позволили. – Ну же! Это просто тьма, чтоб ее… Сопротивляйся!

Зачем? Какой смысл, если все умрут? Теперь Василиса ясно ощущала это. Взгляд блуждал по полупустому полю, выхватывая то одного, то другого человека.

Военные… они тоже застыли.

Они смотрят на небеса. Видят тьму. Слышат ее и чувствуют. И знают, что это конец.

Пощечина обожгла щеку, и быстрая боль ненадолго отрезвила.

– Ну?! – рев Сабурова перекрыл шепот тьмы. – Я потом извинюсь, ты только не уходи… – Он не успел договорить, потому что следом раздался громкий чистый голос:

– Скорее, товарищи…

Шайба стоял на сцене, когда все началось. Он точно не сказал бы, когда и зачем на сцену выперся. Может, после разговора с Элькой стало тошно. Не от самого, нет. От ее недоверия, вызывавшего обиду, и еще от понимания, что он полностью заслужил это недоверие. И что просто не будет.

Нет, прямо она не отказала, но и на шею не бросилась. А ведь надеялся. Что хотя бы улыбнется и ответит, что этого и ждала. И что все у них будет хорошо.

А нет.

В общем, он вышел на сцену, заодно отметив, что, кажется, на нее никто-то больше и не претендует. Все были заняты, но создавалось ощущение, что занятость эта имела какой-то скрытый смысл, непонятный Афанасию, поэтому он просто стоял и наблюдал. Вздрогнул, когда заиграла музыка. Подумал, что надо бы с Глашкой словом перекинуться, хотя бы затем, чтобы понять, с чего начинать. Еще подумал, что стоит попробовать спеть какой-нибудь романс из тех, что попроще, – голос вроде слушался.

А потом случилось это.

Сначала раздался дико неприятный, режущий звук. В нем почудился позабытый уже скрежет металла, сминаемого металлом же. Визг неисправных тормозов, хрип отца, клекот в собственной груди. Холод и боль. И все-то сразу.

И сколько это длилось, Афанасий не знал. А когда звук оборвался, вдруг стало совершенно ясно: он умер. Тогда, в аварии, он тоже умер, просто не понял этого. И Глашка не поняла.

Она тянула его изо всех сил, старалась, билась, а он уже мертвый. Еще в певца играл, строил из себя невесть что…

Мертвые неспособны творить. Любить. Они вообще лишние среди живых. Поэтому надо смириться и принять все как есть.

– Нет! – До боли закусив губу, Афанасий очнулся.

Ровно настолько, чтобы окинуть взглядом поле и какое-то посеревшее небо, которое словно пузырем вздулось, а когда тот лопнет, будет…

Плохо будет.

Он увидел людей, замерших, будто кто-то взял и остановил их. Саму жизнь.

– Нет. – В горле предупреждающе царапнуло.

А динамики молчали. И все-то вокруг тонуло в вязкой противоестественной тишине, давящей, окутывающей. Она снова и снова возвращала Афанасия в то мертвое состояние, в котором он был когда-то.

Ну уж нет, он не хочет быть мертвым. Он живой. И люди тоже живые. И надо им помочь. Всем. Как? Афанасий не знал. Он снова огляделся, понимая, что в целом-то ни на что не способен, разве только… петь? Вытеснить тишину.

Но что? Не глупые песенки про скотскую жизнь, а что-то иное, на что отзовутся. Музыки нет. Колонки молчат, и усилители тоже вряд ли работают. А значит, придется так.

Афанасий вдруг совершенно успокоился. И улыбнулся. Выйдет или нет, но он хотя бы попытается. Это уже само по себе много.

– Скорее, товарищи, все по местам, – голос его, как никогда прежде чистый и мощный, взрезал треклятую тишину, – последний парад наступает…

Выбор сомнительный, но, с другой стороны, к месту. А главное, голос держал. Голос звучал. Да он на отчетных так не звучал, как теперь. Даже на том прослушивании, после которого ему намекнули, что есть неплохой шанс в Большой императорский попасть. А тогда казалось, что нет ничего важнее этого прослушивания.

– …врагу не сдается наш гордый «Варяг»…

И люди – там, внизу – отмерли.

Впрочем, это было уже не так и важно. Главное, что здесь и сейчас Афанасий снова был живым. И там, где должен был быть.

– …пощады никто не желает… – разлилось в воздухе, и Пятименко очнулся, и не только он.

Рядом кто-то судорожно выдохнул. И сам Василий отер дрожащей рукой лоб.

– Что за хрень… – Начальник сплюнул и вытер вязкую слюну, что протянулась нитью с губы и повисла. – Что за… Так, мать вашу за ногу, собираемся! Пятименко, доложить!

– О чем?

– О чем-нибудь!

– Мертвецы! – крик донесся откуда-то сбоку. – Встают мертвецы!

– Вот! Даже мертвецы встают, пока ты тут телишься, Пятименко! Давай, вперед… Ты… – Степанюк перехватил кого-то. – Давай на сцену!

– Зачем?

– Певца этого прикрой. И спроси, чего ему надо… Пусть поет. Неважно что. Думается, если он замолчит, оно опять накатит. Все по местам! Злыднев, убирай гражданских… Пискунов, ты со своими вперед! Мертвяков положить…

– Как? – Пискунов еще держался за голову.

– Каком кверху! Хоть кадилом их мочите, семинаристы хреновы!.. – Начальство определенно приходило в себя, и это было хорошо. – Щиты, мать вашу, щиты!

Бодро застрекотали пулеметы, но это зря… Пятименко потряс головой и оглянулся. «Варяг» закончился, и певец завел «Дубинушку».

– Ухнем… – проворчал вставший рядом Зеленчук, вытирая кровавые сопли. – Сейчас мы этим падлам ухнем так, что…

Поле теперь расстилалось во все стороны, будто и не было никогда ни города, ни дороги, к нему ведущей.

– Что за… – Зеленчук оглянулся.

Нет. Сцена на месте. И фургоны.

И столб, куда Пятименко подумывал забраться. А что? Призы обещали приличные, можно и поразвлечься. Столб никуда не исчез, но теперь во все стороны от него расстилалась седая равнина, над которой поднимался туман, намекая, что развлечения будут иными. Более привычного толку.

Мертвецы вставали молча. И было ощущение, что туман вытягивал их из серой земли и лепил из нее же, и потому пули проходили сквозь тела, будто покойники эти были призраками. Только… не были.

– Погоди, – Пятименко положил руку на плечо товарища, – давай-ка иначе… – Сила слушалась плохо, словно спала, убаюканная, подавленная тишиною. Но все же откликнулась и выплеснулась, пролетела огненной косой, проложив широкую просеку. – Так оно получше будет… – пробормотал Василий, испытывая острое желание перекреститься.

Поле расстилалось во все концы, как и шеренги покойников.

– Какие-то они совсем древние. – Зеленчук выпустил вихрь, который промчался, сминая и перемешивая мертвые тела. – Вон, в доспехе…

Черные лица. И черные шлемы. Черные лошадки, махонькие, будто игрушечные. Щиты, копья… Истлевшие стяги…

– Монголы, – дрогнувшим голосом сказал кто-то, – у нас, походу, орда восстала. Надо бы центру доложиться.

– Доложатся. – Семенчук был тут же и, окинув взглядом орду, добавил: – Татаро-монгольского ига нам как раз сейчас и не хватало… Ну что, богатыри-затейники? Что встали? Или особое приглашение надо? Вперед… Расчехляем…

Полупрозрачная волна поднялась откуда-то с края поля, чтобы ударить о щит, и Пятименко покачнулся от вложенной в удар мощи. А еще вспомнилось, что школьный учитель говорил, будто ордынские шаманы отличались нечеловеческою силой.

Кадило? Хрена с два их кадилом возьмешь.

Хорошо, что ракетницы захватить додумались.

Софья Никитична, конечно, спешила, но не так, чтобы в спешке этой потерять голову. Некромант в целом не имеет права терять голову, если, конечно, планирует жить долго и счастливо. И действительно жить, а не существовать личем.

Потому сейчас она сосредоточенно контролировала процесс, благо сил в этом месте скопилось изрядно, и откликались они с немалою охотой.

Это неправда, что мертвецы не имеют собственных желаний. Еще как имеют. Особенно те, которые уходили долго, мучительно и успели осознать что неотвратимость смерти, что собственную беспомощность перед тем, кто в этой смерти виновен. И теперь, получив шанс отомстить, они готовы были меняться.

Наверное, со стороны это гляделось жутко.

Во всяком случае, рядом не осталось никого, кроме Якова.

– Тебе тоже необязательно смотреть. – Софья Никитична с благодарностью приняла платок и кружку воды.

Вода была холодной, просто-таки ледяною, и пить пришлось маленькими глоточками.

Она бросила взгляд на дракона, походившего сейчас скорее на огромный ком из плоти и костей.

– Мне интересно.

– И не пугает?

– Пугает, – честно признал Яков. – Еще как. Никогда не задумывался, какою силой обладают некроманты.

– Это не сила. Не моя сила. Я лишь направляю и слежу за процессом. Да и запустившись, он сам идет… Тут важно их стремление. И само это место. Здесь убивали людей. Долго. Самым старым костям более пятидесяти лет. Все начал еще отец этого Свириденко. Может, даже не он. – На имя дракон отозвался вспышкой ярости. – Тише, – сказала Софья Никитична, выправляя потоки. – Нужно сосредоточиться на деле… Так вот, он собирал силу, чтобы наполнить какое-то вместилище. Однако то имело дефект, поэтому силу не удерживало. И наполнить не получалось. Это как воду в треснутый кувшин лить. А относительно недавно он нашел способ увеличить поток воды… Огнецветы видишь? Он их менял. Питал мертвой силой, а потом собирал и делал… Не знаю, что он делал, но что-то нехорошее.

– Зелье он делал. Малой концентрации. Для своих… соратников. Оно исцеляло вроде как… Точнее, сперва казалось, что исцеляет и бодрости придает, силы повышает. Выносливость.

– Ты уже разобрался?

– По верхам. Тут нашлось кого поспрашивать. Из живых. Документы пока не смотрел… и не уверен, что нужно.

– Почему?

Плоть сжималась, и дракон постепенно обретал черты. Массивная голова с узкой длинной пастью. Шея змеиная и покатые плечи. Крылья расползаются тонким полотном. Их шесть пар, и это странно для тех, кто думает, что крылья дракону для полета.

– Его зелья и вправду могли останавливать течение многих болезней. А что живую плоть в мертвую обращали, так найдутся те, кто решит, будто это и не такой уж серьезный недостаток. Или что его можно убрать. Надо только исследования продолжить.

Софья Никитична обернулась.

– Продолжить? – Из горла вырвалось шипение, и дракон повернул голову к Якову, глаза его полыхнули алым светом.

– Я не настолько наивен, Софьюшка, чтобы верить, что все сочтут такой способ ужасным. Хватит и тех, кто решит, будто исцеление – или его, или близких, или продление жизни – стоит нескольких смертей. – Дракон заворчал. – Поэтому, возможно, мое решение будет не понято выше, но… Сколько тебе нужно времени, чтобы закончить?

– Минут пятнадцать.

– Хорошо. Как раз людей отведем. И зачистим. Я говорил с Лешим. Он согласен. Наших совместных сил хватит, чтобы это место прекратило существование. Физически. Как и все, что здесь находится. Повезло…

– В чем?

– Свириденко был параноиком. Он боялся утечек, и лаборатория действительно не подключена к сети. Значит, шансы, что хоть капля информации утекла в сеть, минимальны. Собственно, когда, как он посчитал, цель была достигнута или почти достигнута, хозяин сам ликвидировал всех, кто владел технологией не на уровне нажатия кнопок. Для поддержания производства ученые не нужны. Там хватит и младшего персонала…

– А этот персонал уцелел?

– Частично. Сколь понял, он спешил. Ему был важен именно этот день. И именно полдень. Но пока неясно почему.

Дракон почти оформился.

– А я могу ответить. Потому, Яшенька, что мертвые замирают в своем времени и месте. И чтобы вернуть их, если речь идет о давней смерти, – дракон потянулся, расправляя верхнюю пару крыльев, – важно попасть именно в это время.

– Твою же ж…

Яков умел ругаться.

– Не надо нервничать. – Софья Никитична поглядела строго. – Давление поднимется, а мне еще лететь.

– Лететь?

– Свириденко явно собирается призвать кого-то. Подозреваю, что очень нехорошего, но для этого ему понадобится сила, много силы… А поскольку собрать нужное количество ему не позволили, остался один вариант – массовое жертвоприношение. – Вторая пара крыльев расплылась белесым туманом. – Поэтому ему нужен дракон.

– Чтобы уничтожить город?

– Не совсем. Ты никогда не задумывался, зачем некромантам драконы?

– Как-то, Софьюшка, не доводилось ранее… У меня, можно сказать, интересы в несколько иных плоскостях лежали. Хотя, если честно, это грозно… Ну и авиация.

– Грозно, это да… – Она мягко улыбнулась. – И с небес можно мертвым пламенем поливать. Но основная его задача – перераспределять силу. Смотри. Мертвецы, конечно, неуязвимы, остановить их сложно. Но и управлять ими маетно: генералов не поставишь, а каждому команду дать… Развитые умертвия эту проблему отчасти решат, но сами они инициативностью не отличаются, не говоря уже о способности понимать происходящее и как-то реагировать. А дракон проблему решает. С одной стороны, он может поглощать энергию жизни, передавая ее некроманту, с другой – с помощью дракона некромант перераспределяет силы. Ну и управляет армией мертвецов.

– Экий он… полезный.

– Беда в том, что создать его довольно сложно. Мне они сами помогают. А вот Свириденко, подозреваю, пришлось подавлять волю силой. И насколько его хватит, не знаю. Он уже умирает.

– А надежды, что с его смертью дракон просто развалится, так понимаю, нет?

– Боюсь, скорее он избавится от воли некроманта. Яшенька, дракон уже сам по себе довольно самостоятелен. А того переполняют гнев, обида и боль. И ненависть. И сложно сказать, против кого они повернутся. Поэтому мне нужно догнать его…

Софья погладила чудовище по морде – плоть, уже стабилизировавшаяся, покрылась белесой коростой чешуи. Оно и вправду было жутким. Но вместе с тем там, глубоко внутри создания тьмы, Софья ощущала горечь и печаль.

Имена. Она запомнила все имена.

– Значит, ты собираешься лететь?

– Собираюсь. Так надо. Дракон… Он пусть и грозен, но тот ушел раньше. Да и как знать, чего этот Свириденко еще умеет.

Софья очень боялась, что Яков начнет отговаривать. А он кивнул и хмыкнул:

– Двоих поднимет? Я с тобой.

– Яшенька!

– Софьюшка, – отозвался он в тон. – Ты же замужняя женщина! Неприлично взрослой замужней женщине одной на войну ходить…