«В одно ухо влетело, в другое вылетело».

На лицо тонкой струйкой текла вода. Холодная, сладкая, такая, которой невозможно напиться. А Леший ловил и глотал, не в силах утолить жажду.

– Дядя Леша, пора уже просыпаться, – раздался детский голос. – Делов много.

– Их всегда много. – Просыпаться не хотелось, потому что права Данька, делов много, как только глаза откроешь, так сразу и навалятся.

А пока Леший спит, то и дела вроде как ждут. В стороночке.

Правда, потом пришло понимание, и Леший резко сел.

– Дань, ты откуда здесь?

– Пришла. – Данька сидела на полу, скрестивши ноги, и ничуть не смущалась, что вокруг разлита вода, и что светится она синевато-желтым, и искорки в ней бегают, загораются и гаснут, загораются… – Я там была. А потом тварюка эта выползла, и я спряталась.

– Сильно испугалась? – Леший потряс головой.

Мокрой. Да и сам он вымок, как воробей, под дождь угодивший. Но это ничего, главное – живой.

– Ага… никогда таких не видела. Бабушка Софа сказала, что это костяной дракон, но не всамделишний. Его сделали. И сказала, что этому гребаному самоучке руки надо оторвать по самые плечи и в задницу вставить. Мне кажется, она очень разозлилась.

– Пожалуй, соглашусь.

Софья Никитична так и выразилась? Хотя выдумывать Данька не стала бы.

Леший огляделся.

– А где все?..

Колбы сохранились, частью осыпались, частью треснули, но людей внутри не было, как и половины бункера. Вместо дальней стены ныне была земляная осыпь, из которой торчали куски проводов и остов двери. Похоже, там был запасной выход. Или логово твари.

С тем, через который Леший попал, тоже неладно – земля осела, а дальше, кажется, вовсе осыпалась. Главное, чтоб никого там не завалило. А так-то земля – это не страшно. По земле они пробьются.

– Люди где?

– Мама сказала, что надо выводить, что они усталые. Только они не усталые, а больные. Совсем-совсем. Но мама их вылечит. А мне велела с тобой сидеть и не трогать. Ты силов много потерявши, – деловито тараторила Данька. – И тебе воду надо сделать правильную. Я сперва поила, а ты пить не хотел. Не глотал совсем. Тогда я подумала, что можно так сделать, чтоб ты целиком в воде был, и тогда ты поправишься. Ты поправился?

– Почти. – Леший потрогал голову.

Странно. Не болит. Ни плечи, ни в целом.

А его ж о стену приложило конкретно так. Да и сил тварь рванула прилично. Потом щит…

– Людей всех вывели?

– Туда. Там эти, как их… Дядька Ворон сказал, что типа камер, где держали. И лаборатории… Там ужасы всякие, и меня туда не пустили. А если с тобой, покажешь?

– Лаборатории?

– Ужасы. Никогда ужасов не видела.

– И не надо… На такие ужасы тебе точно смотреть не надо.

Он встал, держась руками за голову. Надо же, нехватки сил совсем не ощущается, наоборот, их столько прибыло, что Леший того и гляди треснет.

Это Данька переборщила?

– Из этого бункера другой выход есть?

– Ага. Бабушкины мертвяки раскопали. Она их много подняла! Целое кладбище, если так-то… Ну они копать начали, а потом деда Яша и еще твои друзья вместе там землю подняли и ухнули. Аж затряслось. – Выходит, Леший все пропустил. Даже обидно немного. – Я говорила, что тебя разбудить надо, – сочувственно произнесла Данька, – но мама сказала, что тебя по голове стукнули. И у тебя мозги растряслись. И что тебе надо полежать. Отдохнуть. А теперь как? Стряслись обратно?

– Стряслись, – заверил Леший. – Веди…

– Куда?

– Туда, где все…

– Погоди только, я соберу. – Данька взмахнула рукой, и искрящаяся вода поднялась в воздух, сама собою скатываясь в шарики. – Там другие больные есть. Если их полить, им тоже полегчает. Или тебе еще надо?

– Нет. Мне хватит.

Странно было смотреть на девочку, которая деловито шлепала по лужицам, а те поднимались в воздух, сворачиваясь в шары и пополняя цепочки их.

Безумновато.

С другой стороны, кто бы жаловался, но только не Леший. Данькины волосы отливали яркой зеленью, и сама она тоже светилась, и не понять, отраженным ли светом или же своим собственным. А может, свечение это и вовсе только в сотрясенных мозгах Лешего присутствует.

Ничего. Он разберется. Главное, что в целом эти мозги внутри черепной коробки находятся. Уже, можно сказать, достижение.

– Ты чего, – обернулась Данька, – болит что?

– Да нет, нормально.

– Тогда пошли, а то сейчас бабушка Софа своего дракона доделает. Она сказала, что быстрее так, чем транспорт искать. А ей очень надо что-то сказать тому, другому. Ну… что он не прав.

И что ему руки выдернут и в жопу вставят.

С последним Леший был всецело согласен, только не озвучил. Что-то подсказывало, что это не совсем педагогично…

Их было двенадцать.

Двенадцать ушедших, от которых остались разве что имена. Двенадцать потерянных ветвей. Двенадцать ран, которые затянулись, но не зажили.

Двенадцать… кого? Мертвецов?

Невозможно. Из эльфов невозможно сделать умертвия, светлая сила не позволит. Но и живыми они не были. Тогда как?

– Вы кто? – спросила дева, глядя настороженно.

– Калегорм, – Калегорм выступил вперед и согнулся в поклоне, – из третьей ветви дома Ясеня. Рад приветствовать Ушедших.

– Даже рад? – Девушка тряхнула головой, и хрустальные косицы ее зазвенели. – Там, кажется, многое переменилось…

– Вы не представляете, сколько всего там переменилось.

Взгляд Калегорма искал.

Неонис Светлоликая? Она ли?.. На фибуле осиновый лист в серебрении. Это не герб. Изгнанникам не дозволено помещать гербы на одежду, но никто не в силах отобрать память.

– Сколько времени прошло? – поинтересовался юноша, опираясь на копье.

– Много… Тысяча лет без малого.

– Тысяча? – Удивление изменило лицо той девушки, которая почти ребенок. – Тысяча лет… это много. Наверное. – Она нахмурила лоб.

А Калегорм увидел того, кого и не надеялся узреть когда-либо.

Мальбрик Медвежье ухо.

Уши у него были вполне обыкновенными, да и сам он не выделялся среди прочих. Тогда почему…

– Погоди, Эя. – Он выставил руку, не позволив девушке сделать шаг. – Тысяча лет, конечно, удивительно…

Свет отражался в хрустальных гранях.

– У него получилось, – произнесла дева, чьи волосы были заплетены в две косы, а голову украшала корона из остролиста.

Ягоды его налились светом, тогда как края листьев, напротив, потемнели.

Это было красиво.

– Получилось, – согласился Мальбрик, – только… что? – Он поднял руку и поглядел на полупрозрачные пальцы.

– Ох…

– Вот только не надо слез, – жестко произнес Мальбрик. – Мы знали, на что идем и во имя чего… Поэтому… не надо.

И дитя – назвать ее девой Калегорму было сложно – старательно заморгало, пытаясь сдержать слезы.

– Тысяча лет… – повторила дева с короной из остролиста. – Мы были мертвы тысячу лет, а теперь вернулись. Калегорм… Мальбрик, это твой потомок?

– Скорее уж моего брата. – Статуя разглядывала Калегорма не менее внимательно, чем он – их.

И Калегорм смутился, поскольку выглядел он далеко не так, как следовало бы. Лицо красное. Кожа от прикосновения тьмы пошла сыпью, а часть пузырьков лопнула, и зуд лишь усилился. Ухо покраснело. Прическа тоже не соответствует высокому моменту.

Да и сам он в целом. Не соответствует.

– Я счастлив лицезреть…

– Ой, – отмахнулась до того молчавшая дева с вплетенными в косу цветами водяной лилии, – давай без этих церемонных завываний. Они мне еще тогда на нервы действовали. Начинаю думать, что все-таки ничего не изменилось.

– Изменилось, – не согласился с ней Мальбрик, переводя взгляд на Ива-эна, – многое изменилось… Посмотри на этих двоих. Они связаны.

И все посмотрели.

Иван поежился.

Восставшие древние эльфы, которые не просто восстали, а ожившими статуями, уставились на него. И на Марусю тоже. И Иван задвинул ее за спину, шепнув:

– Если что – беги.

Хотя понимал: не побежит. Не оставит.

– Он… человек, – с удивлением произнесла девица, которая так и не выпустила из рук лука, но хоть целиться перестала.

– Наполовину, – уточнил Иван.

– Он наполовину человек, и ему позволено было появиться на свет! – голос был полон изумления. – Твоя мать была несчастной девой, которую… – дева замялась, – пленили люди и заставили…

– Мою мать пленять себе дороже, – честно ответил Иван. – Даже у бабушки не получилось. И вряд ли ее можно назвать несчастной. Она, конечно, своеобразная, но, как мне кажется, вполне счастлива. Просто…

Они слушали. Все двенадцать.

Жадно, будто Иван не о маме рассказывал, а раскрывал секреты мироздания.

– Она практику проходила в Предвечном лесу… экологическую.

– Она… человек? – чуть ли не шепотом произнесла совсем юная девушка.

– Человек. Встретила отца. Влюбилась. Поженились. Потом я родился… потом то ли любовь прошла…

– Истинная любовь не может пройти.

– Или просто надоело. И она уехала. А я некоторое время жил с отцом, потом… потом меня бабушка забрала.

Эльфы загомонили все сразу, а та хрустальная девочка сделала маленький шажок и, протянув руку, коснулась Ивана.

– Какой забавный. И смешной…

Обхохотаться можно.

– А что с твоими волосами? – поинтересовался кто-то.

Надо как-то различать их, что ли. Попытаться, во всяком случае.

– Это… подвиг во имя прекрасной невесты, – получилось соврать и почти не покраснеть.

Разве что самую малость.

Маруся фыркнула, но комментировать не стала.

– А в наше время пели… – задумчиво протянула эльфийка и поглядела на Марусю с завистью. Вздохнула. – С волосами интереснее, и намерения видны, и ждать не надо десять лет, пока он строки уравновесит и мелодию подберет…

– Еще слушай потом, – сказал кто-то из дев.

– Вообще-то, пока мы тут беседы ведем, – счел нужным переключить внимание Иван, – там мир гибнет!

Слова особого эффекта не возымели. Нет, эльфы на дверь посмотрели, но куда больше их занимали Иван и Маруся.

– Это твоя невеста? – Эльфийка с остролистом наклонилась, чтобы рассмотреть Марусю. – Ты на ней действительно женишься? И тебе позволят?

– А кто мне может запретить?

– Твой род! Или род твоего отца… Они пережили один позор, и теперь снова породниться с человеком… Почему тебя не изгнали?

– Понятия не имею.

– Потому что ныне это не принято, – пришел на выручку Калегорм. – Я знаю, что некогда Пресветлый лес придерживался идеи чистой крови.

– Придерживался? – фыркнул парень с копьем. – Это мягко говоря… Они держались за эту гребаную чистую кровь, как… как не знаю, за что! Даже Белеагру не удалось…

Он запнулся, словно вспомнив о чем-то. О ком-то.

И помрачнел. И остальные тоже…

– Белеагр… он был бы рад, – осторожно произнесла юная Эя. – Что так вот… Он ведь был бы рад, да? Это же значит, что все не зря, правильно? Что мы… И Пресветлый лес не рухнул, и люди не завоевали наш дом. И мы вместе живем. Тысячу лет живем…

– И хотелось бы жить дальше. – Иван провел рукой по волосам. Те, конечно, отросли, но не сказать, что сильно. Главное, чтоб сходство с упырем в глаза не бросалось. – Но нам снова мир спасти надо. И если так-то, мы от помощи не откажемся. Или хотя бы от инструкции. У вас есть инструкция?

– А что это? – поинтересовалась эльфийка.

Та самая. Юная.

Похоже, инструкций по спасению мира у них не было.

– Это то, что нужно сделать, чтобы убрать предвечную тьму из мира. – Калегорм потрогал ухо. – Извините. Чешется… кажется, у меня слишком острая реакция на темную силу.

– Бывает, – согласился парень, похожий на Калегорма, как родной брат. – А делать… Тут все просто. На словах если. Надо найти вторую часть сердца, в которое тьму заключили. Мы пытались когда-то, но не вышло. Потом стало совсем не до того…

– Вельва сказала, что части целого стремятся к тому, чтобы вновь обрести целостность. И поэтому надо ждать, – поддержала девочка. – Белеагр решил, что это разумно. Он думал, если подождать лет сто или двести, эманации смерти развеются, и по остаточным следам мы найдем утраченное.

То есть план у Белеагра не ограничивался купелью?

– А дальше?

– Дальше нужно соединить эти части и выпустить тьму, чтобы она тоже стала единой. Потом отворить врата…

Звучало просто, слишком уж просто. И сердце чуяло подвох.

– Как? – спросил Калегорм.

– Да как обычно. Принести жертву.

Ивану подумалось, что если это «обычно», то чего-то он не знает о светлых эльфах.

– Сердце вы принесли. И соединили. – Предок Калегорма повернулся к двери. – И это мы поняли, потому и пропустили ищущих. А жертвы где?

Точно не знает.