«Секция пулевой стрельбы принимает заказы от населения».

Госпожа Нахимова лично выехала на поле, которое давно давило на чиновничье сердце близостью к городу с его коммуникациями, неплохим расположением и невозможностью все вышеперечисленное использовать.

Нет, попытки были. Помнится, на самой заре карьеры, когда Нахимова была не главой городской администрации, а лишь третьим секретарем главы, один весьма самоуверенный бизнесмен заявил, что возведет на этом поле коттеджный поселок. А что местные чересчур суеверны, так это их проблема…

Нахимова покачала головой. Тогда все пошло не так уже с проектной документации. Нет, согласовать ее согласовали, отчего бы и нет? Еще начальник ее, отерши трудовой пот с лысины, проворчал:

– Авось чего и получится…

Не получилось.

На первом же котловане все и встало. Главное, технику, которая встала в буквальном смысле, пришлось вывозить, а котлован сам затянулся, что рана на земле. И начальник, тем же вечером плеснув коньяку не только себе, сказал:

– Дурное это место, Нахимова. Запомни. Ежели кому надо подложить свинью, отдавай на реконструкцию или освоение. Только наши-то, местные – ученые, не возьмут.

А столичным, выходит, то и ничего. Вон, суетятся.

И главное, суета не пустая, как оно бывает, а весьма деятельная.

– Ну что ты за мной все ходишь! Не собираюсь я замуж! – Мимо пробежала лысая девица, на сей раз облачившаяся в широкие штаны, которые чудом, не иначе, не спадали с тощего зада, и розовую маечку, не прикрывавшую живота. – Кешка, скажи ему, чтоб не ходил!

– Твой поклонник, ты и скажи… Здравствуйте! – На столичном мальчике была мятая футболка с россыпью высокохудожественных дыр, которая выглядывала из-под лилового пиджачка.

И ему доверили такое ответственное мероприятие?! Ладно хоть штаны классические, черные и со стрелками.

– Что тут происходит? – Нахимова нахмурилась.

Обычно сие действие ввергало собственных ее помощников в трепет, но этот мальчишка лишь рукой махнул и ответил искренне:

– Дурдом. Но в целом более-менее успеваем. В полдень начало… чего так рано-то?

– Люди подъедут в полдень.

Нахимова и сама не знала ответа, но раз велено было начинать, пусть начинают.

– Это да… Там вон основная сцена. Лавки мы не ставили. Проведем опен-эйр на ногах, по классике, так сказать. Торговые лотки вот там будут. Столб уже вкопали.

– Да не хочу я волосы! – донеслось слева. – Тебе надо, ты и отращивай…

– Поклонника нашла, – сказал Кешка. – Отбивается.

– От этого не отобьется.

Поклонника Нахимова узнала. Вот откуда в городе Сабуровы? И главное, ни с кем не спутаешь, рожа наглая, сам здоровый, возвышается над людьми. Остальные тоже прибудут?

– Думаете?

– Сабуровым, если чего в голову втемяшится, уже не отступят. На редкость негибкие люди. – Она снова поморщилась. Во рту появился кисловатый привкус, а в желудке нехорошо так засосало. Явно ожила стандартная чиновничья, можно сказать, профессиональная болезнь – язва. – Но это ничего, пускай. А ты показывай, дорогой, показывай… Значит, столб вкопали?

– Ага! Вон…

Тяжелый автокран подъехал вплотную к столбу, и мастер в люльке что-то крепил на верхушке.

– Мы решили оставлять сертификаты. На технику. Сами понимаете, нынешний народ за сапогами и сарафанами не полезет. Разыгрываем три телефона, один ноутбук, еще электросамокат и кофемашину. Призы можно будет получить в пункте выдачи. Вон там…

– И выдадите?

– Конечно, – на нее поглядели с удивлением, – как иначе?

– Действительно…

Видно, что мальчик молодой, неопытный. Можно ведь и срок действия ограничить, и дополнительные условия поставить, скажем, обязав выкупить… Нахимова усилием воли отогнала эти, в общем-то, деловые и обыкновенные, но в нынешней ситуации лишние совершенно мысли.

– И замуж я тоже не хочу!

– Смотрите, чтоб не украл вашу…

– Василису?

– Ее…

Слюны во рту прибавлялось, а в животе уже не пекло, а мерзковато дергало, будто ожило там что-то такое… нехорошее. Это все поле. Дурное место. Все знают.

А они вот ярмарку. Ну кто так делает?

И главное, от присутствия не отвертеться. Или… Если в больничку лечь по состоянию здоровья? Нет… будут снимать, пресса. Потом заговорят, что глава… А если что произойдет? Тоже заговорят…

Мысли путались.

– А там у нас загоны для скота. Выставка будет. Сельскохозяйственная. Пойдете смотреть?

– Нет.

– Дальше уже технические. А вон артисты наши. С утра прибыли.

– Артисты?

Как-то Нахимова иначе артистов представляла. Менее внушительными, что ли? А эти будто с одного конвейера сошли, на котором кто-то повадился штамповать мускулистых мужиков.

– Это наши богатыри-затейники, – поспешил представить Иннокентий, – а дальше семинаристы…

– Какие-то они… здоровые.

– Так в здоровом теле – здоровый дух! – бодро отозвался Иннокентий.

Насчет духа Нахимова не знала. И хотела что-то ответить, едкое такое, что заставило бы трепетать этого бестолкового мальчишку, навязанного ей вместе со всеми остальными. В животе кольнуло, и боль эхом сдавила виски, порождая незнакомое прежде чувство лютой ненависти.

Веселятся они… А ей больно! Плохо.

– Вам нехорошо? – Иннокентий заглянул в глаза. – Еще туристов доставили. Два грузовых вертолета. Смотреть будете?

– Мне… голова что-то… – Немалым усилием воли Нахимова подавила желание вцепиться в глотку этому неудачнику и тотчас сама поразилась этому желанию. – Разболелась… сегодня что-то особенно… Я пойду, пожалуй…

– Я вас провожу, – рядом возник молодой человек с длинными волосами, собранными в хвост, – а то вдруг дурно станет…

– Вы кто?

– Так… – ее новый знакомый поднял очи к небесам, – Василий. Пятименко. Семинарист я.

Он произнес это странным тоном, но голова и вправду раскалывалась, а потому думать о тоне было выше сил Нахимовой, и она просто кивнула.

Да и вид у нового знакомого был весьма одухотворенный.

И лицо подходящее, с тонкими чертами, с огромными глазами, в которых застыла невыразимая словами печаль. А потому она не стала сопротивляться, когда ее подхватили под локоток и, что-то говоря о душе, о предназначении и метановых облаках, которые собрались в верхних слоях атмосферы, усиливая тем самым солнечную активность, повели… Куда? Зачем… не к машинам же… Надо к машине. Вернуться. Отчитаться…

Скот вон привезли, она видела. И тоже стоило бы проверить, но там суетно и воняет.

– Именно, – согласился Василий, поворачивая в сторону по широкой дуге. – Зачем такой великолепной женщине идти туда, где воняет? Что вы, овец не видели? Или коров… У вас иные задачи, более сложные. Высшего, можно сказать, порядка… – Она еще переставляла ноги, но была бледна до серости, а в белых пузырях глаз уже проросли характерные ниточки тьмы. – Сейчас мы с вами…

– Куда мы идем? – Нахимова встрепенулась, ненадолго приходя в сознание или в подобие его.

– Молиться, – Василий сказал первое, что в голову пришло.

– М-молиться? Да… надо помолиться… надо о душе помнить. Да?

– Конечно.

– И мы идем молиться? Куда?

– А недалеко… – И на автобус указал.

Автобус с виду был обыкновенным, каких много в любом городе. Разве что выделялся белым цветом и парой охранников, делавших вид, что они не охраняют, но просто так стоят, беспричинно. Даже, правила нарушая, на автобус оперлись.

– Туда? Молиться? – удивилась Нахимова. – Это же автобус!

– Это молельный автобус. Специального назначения.

Она все-таки не дошла. Вдруг стала оседать мешком, и Пятименко успел подхватить грузное тело лишь у самой земли.

– Еще одна? – лениво поинтересовался Тимоха, отлипая от автобуса. – Ишь ты… важная, а заразы нахваталась.

– Что? – Двери приоткрылись, и показался штатный целитель, который весьма же штатно выругался, выражая свое ценное мнение по поводу подарка. – Когда они уже закончатся? Это седьмая!

Первые шестеро тоже были из числа администрации. Но настолько сильно тьма ни в ком не прорастала.

– Давай тащи. Блокираторы надень. И что за хренотень ты нес, Пятименко? Молельный автобус…

– Эти, как очнутся и поймут, во что вляпались, так не только автобус, они весь город отмолят во спасение…

– Все же рожа у тебя, Пятименко, не по уставу благостная…

– Стараюсь!

– Возвращайся обратно… Ловец душ сыскался. И там родовая гвардия Волотовых прибыла. В подкрепление, так сказать.

– Дерьмо? – выразил общее мнение Пятименко.

Не про гвардию. Скорее уж про обстоятельства, потому как если родовую подтянули, то ярмарка обещает быть веселою.

– Еще какое. И министр прибыть обещался. Очень ему хороводов захотелось, разбередили, говорит, всю душу. Ну и стенка на стенку… Так что будет анонимно, но ты нашим передай. А то еще зашибут, не узнавши, неудобно получится, – завершил полковник. – Ох ты ж, грехи мои тяжкие… – И, глянув на Пятименко, перекрестился зачем-то. – Все, вали… семинарист. Нет, все-таки рожа у тебя чересчур благостная. Прям бесит.

Офелия завернула кусок первозданной тьмы в платочек, а комок упрятала в шкатулку, которую в свою очередь поставила в другую.

Игла в яйце, яйцо…

– Иди. – Она протянула ему картонную коробку из-под микроволновки, заботливо перетянутую желтым скотчем. – Иди, пока я еще могу отпустить.

– А ты?

– А я… я постараюсь удержаться. Насколько возможно. Но он уже начал. Я слышу. – Офелия зажала уши руками.

– Я могу чем-то помочь?

– Нет. Ничего не можешь. Убить меня – это поломать то, что нас еще держит. И людей своих не оставляй. Я их выпью. – Она уселась на полу у порога, скрестив ноги. – Ты… постарайся быстрее, хорошо?

– Отнести? А дальше?

– Не знаю… знаю, что надо отнести. А ты сам… поймешь. Мертвые подскажут… Иди. Мне тяжело. Ты бы знал, как хочется тебя убить. Иди же!

Ведагор принял коробку. Он чувствовал, как судорожно дергается внутри комок тьмы, будто и вправду сердце пытается стучать, но не может.

Если соединить… Не получится ли, что тьма оживет? Вернется в мир?

И что он, Ведагор, этот мир погубит?

Вопросов больше, чем ответов, но и времени подумать нет. Надобно решать.

А у калитки его ждал человек, которого Ведагор не чаял увидеть тут.

– Доброго дня, – Сумароков приподнял смешную серую кепочку и поклонился. И Ведагор ответил поклоном. – Вижу, я вовремя.

– Вас Инга послала?

– Нет. Не совсем. Ей беспокойно было, а я решил глянуть, куда ветра дуют.

Тьма тянулась к Сумарокову, но не дотягивалась, потому как щупловатую фигуру его окружило мерцающее полотно силы.

– Не шали, – сказал он тьме. – А ты, Ведушка, иди, куда собрался.

– Собирать вместе осколки тьмы?

– Вот-вот, хорошее дело. Задержалась она в нашем мире.

– А если…

Сумароков покачал головой.

– В этаких делах каждый сам решить должен, как когда-то мой прапрадед… Но об этом после. Время к полудню уже, так что поспешай. А за девочкой я пригляжу. Посидим, поговорим… Всем девочкам иногда нужно просто выговориться. – Он шагнул на дорожку и повторил: – Поспешай, Ведушка, поспешай. Буря того и гляди начнется. Мы-то попробуем задержать, но, если не справишься, толку не будет.

Странно.

Поспешать он поспешит, куда без того. Странно держать в руках гибель мира – в картонной коробке, перетянутой желтым скотчем.

Начальник охраны ждал за воротами.

– Как?

– Отъеду. Нет, не трогай. Даже не прикасайся. – Тьма не спешила выбраться, но контакт с нею для обычного человека, пусть и мага, опасен. – Машину найди. Поеду один.

– Но…

– Оставайся тут. В дом не лезьте, там Сумароков…

– Здесь военных набралось, – тихо произнес Влад, – узнал кой-кого. Наших ребят тоже перебросили. Мы вместе или наособицу?

Ведагор задумался. Передавать гвардию в подчинение военным категорически не хотелось. С другой стороны, если военные тут, то свириденковские игры все же заметили. Это хорошо…

И само дело, как ни крути, общее. Волотовы в одиночку не справятся, а объединившись, можно и повоевать.

– Найди старшего, погляди. Если толковый, присоединяйтесь. Чем больше порядка в таком деле, тем лучше. Но если идиот какой, то не лезьте. Будешь за старшего. Задача – прикрывать мирное население. Выводить… Короче, сам сообразишь, не маленький.

Инге бы позвонить.

Просто вот… сказать, что он ее любит. И что вернется. Не к ужину, возможно, но вообще… а вместо этого Ведагор поставил коробку на заднее сиденье машины. Удержался, чтобы не перекреститься.

И на солнце посмотрел. Полдень и вправду близко.

Успеть бы…

Шайба прошелся по сцене, пахнущей деревом, канифолью и еще чем-то. Голова болела, но пить не хотелось. Более того, когда он вчера решился опрокинуть стопку, то водка, вместо того чтобы ухнуть в желудок и принести желанное забвение, встала комом в горле.

А потом и вовсе вышла. Вместе с содержимым желудка. Да так, что сестрица забеспокоилась.

И беспокойство это никуда не делось. Со вчерашнего вечера крутится-вертится, ни на мгновенье его не оставляя. И теперь тоже вот прилипла. А когда он покачнулся – голова вдруг закружилась, – под руку нырнула.

– Может, доктора позвать? – Она вдруг скинула маску сверхделовой женщины, и в глазах ее Шайба увидел страх, тот, еще в больнице Глашкой подхваченный, когда было не ясно, выживет ли он вовсе.

– Не надо. Походу, реально завязывать пора. – Он криво улыбнулся.

И сестрица вздохнула, а потом подошла и обняла зачем-то.

– Извини, – сказала.

– За что?

– Ты знаешь… я знаю… – Она шмыгнула носом.

– Глаш? – Прежде за сестрицей такого не случалось.

Она даже в больнице умудрялась выглядеть спокойной и уверенной. И командовала всеми, от врачей до санитарок, требуя, выбивая, находя варианты. И только страх в глазах выдавал неладное.

Только он.

– Тебе это не нравилось, рэп и все такое… И Эльку ты любишь, я знаю. А я… я увлеклась, Фань. Просто увлеклась.

– Ну… бывает. Я понимаю.

Авария.

И похороны. Сперва мамины, потом папины. Похороны не избавили от суда и ущерба, который пришлось выплачивать, потому что в аварии виноватым сочли отца. И квартиру пришлось продать, а Афанасий…

Ему вообще жить не хотелось. Казалось, что лучше б он тоже сдох, чем так. Рука. И лицо. Голос опять же… Нет, он не исчез вовсе, но стоило чуть напрячься – и все, голос срывался, а полное восстановление требовало денег. Лицо. И рука… была ж надежда, что получится вернуть подвижность. Глаша из кожи вон лезла, чтоб денег найти. На одних целителей, потом других… Операция за операцией. Шаг за шагом.

Она заставляла вставать с кровати. И горло разрабатывать. И петь что-то… хоть что. И записала тот его, самый первый хит, про дерьмовую жизнь, когда он, решив, что хуже не будет, начал не петь, а речитативом…

– Без тебя я бы пропал. – Шайба здоровой рукой обнял сестру, которая вдруг показалась маленькой и хрупкой. – Точно пропал бы… Ты ж меня вытащила.

– Ну да. Вопрос только, куда втащила.

– Ну, куда-то я и сам залез. – Он не удержался и поцеловал ее в макушку. – В конце концов, мне бы не плакаться за жизнь, а решать, чего я хочу. А то на тебя все повесил, сам же типа страдаю… Все, Глаш, прекращай. Ты у меня умная. И красивая…

– Эй, парень, – на сцене появился мужик в красной косоворотке, поясом перехваченной, – ты у нас кто будешь?

– Певец. – Глаша споро смахнула слезы и повернулась. – А ты кто?

– Ну… типа богатырь буду. Затейник.

Мужик повел плечами, и косоворотка затрещала.

– Тоже из артистов? – Глашка разом успокоилась и руку протянула, которую он пожал аккуратненько, будто опасаясь раздавить. – Вы знаете, кто тут всем руководит? Мы так и не согласовали…

– Так это там… – Мужик пальцем указал в снующих мимо людей. – А вы тоже певица?

– Я? Нет, я менеджер. Так, Фань, ты иди в гримерку. Готовься, отдыхай… Сейчас Эльку к тебе отправлю, обсудите, чего и как… Идем. – И каблучки зацокали по сцене.

А Шайба, поймав на себе премрачный оценивающий какой-то взгляд мужика, зачем-то сказал:

– Сестра. Старшая. Не замужем. Детей нет. К сожалению…

Может, будь у нее муж и дети, Глаша свою энергию на них бы направила?

Взгляд мужика сделался задумчивым, мечтательным даже, а потом он руку протянул.

– Касьянов. Ты это… держи своих при себе. И как заваруха начнется, так к семинаристам отступайте. Ясно?

Нет. Но руку Шайба пожал. Левой.

А со сцены не ушел. Осмотрелся и… зачем-то, набрав полную грудь воздуха, выдал:

– Эх, дубинушка, ухнем…

Эхо полетело-покатилось по-над полем. Надо же. И ровно получилось, и хорошо. И голос держится. Держится голос!

А мужик палец большой вскинул.

– Ухнем! Еще как ухнем!

Все-таки надо будет найти Эльку. И сказать, что он, Афанасий, ее любит. И всегда любил. И любить будет до скончания дней. А потому, если она еще не нашла себе кого-то более подходящего, пусть возвращается и свадьбу планирует.

И плевать, что эта свадьба в творческие планы не вписывается.

Губы сами собой растянулись в улыбке, и захотелось спеть. Просто спеть. Первое, что в голову пришло.

– Много песен слыхал я…[4]