«Всю жизнь, сколько себя помню, работал на удаленке. Кем? Да снайпер я…»

– Чего? – Афанасий Кнопочкин, более известный в кругах широких как рэпер Шайба, даже проснулся и переспросил: – Чего-чего?

– Того, Фанька, – сказала его сестрица, она же менеджер. – На вот, выпей. – И минералочки подала. – И собирайся. Заказ есть. Крупный, – выглядела она донельзя довольною, что внушало определенные подозрения, – и срочный.

– Опять корпоратив?

– Не угадал.

Минералка была холодной, вкусной. Нет, он ведь не собирался вчера пить. Работать планировал, потому как права Глашка, на старых хитах далеко не уедешь. Надо новое выдавать. Актуальное.

Рвущее душу и, что важнее, чарты. Или хотя бы сеть, потому как последний ролик не набрал даже сотни тысяч просмотров. И это означало одно, в чем признаваться себе не хотелось, но надо было: его карьера подходила к логичному завершению.

Вообще странно, что он столько протянул.

– Вставай, вставай, – Глашка кинула мятую футболку, – рожу мой. Ты не представляешь, как повезло! Намекнули, что там такие люди будут…

– Днюха?

На дни рождения его звали, но то были обычно подростковые или молодежные, ибо люди по-настоящему солидные с Шайбой дел не имели, предпочитая кого-то из первой когорты избранных.

– Лучше! Ярмарка.

– Чего? – Афанасий поморщился.

Вот точно пить не хотел! Сел сочинять новый хит, а он не лез ни в какую. Все какая-то хрень романтичная… А какая романтика, когда у тебя рука сухая, рожа шрамами исполосована и зуб золотой? По Глашкиной же задумке золотой, сам бы он нормальный поставил.

В общем, не творилось. И в целом настрой был поганейшим. Ну и решил Афанасий накатить для вдохновения. И чтоб тоску душевную заглушить. А оно, как обычно, все пошло-полетело.

– Ярмарка. В Конюхах. «Ай-люли-люли» или как-то похоже. В общем, надо выступить…

– В Конюхах я еще не выступал.

– Вот и начнешь.

Спорить с сестрицей было себе дороже.

– А что за ярмарка?..

Он сунул голову под струю холодной воды, ее же хватая губами. Круче минералки. И боль отступает. А что по спине катится и на пол льется, так это мелочи. Издержки бытия.

– Без понятия. Но заказ срочный. Оплата сразу прилетела. Вертолет ждет через два часа. Кстати, Эльку тоже наняли…

Вот только бывшей не хватало!

Хотя расстались они нормально. По мнению Афанасия, могли б вообще не расставаться. Не изменял он ей. И клялся же, силой своей куцей клялся. А она уперлась, мол, у тебя поклонницы, рано или поздно… Статус обозначить не хочешь, значит, или примеряешься, или не видишь себя с нею.

Да какие там поклонницы! Малолетки тупые. И ничего-то в искусстве не смыслят. В жизни, впрочем, тоже.

– Погоди. – Холодная вода заставила похмелье отступить, и в голове наступила какая-никакая ясность. – Вертолет? На ярмарку? В Конюхи? А где это?

– Да какая разница?! – отмахнулась Глашка, бросив в него полотенцем. – Главное, что деньги перевели, да и морду свою засветишь. Там, глядишь…

А все она. Мол, нельзя жениться. Женитьба в образ не вписывается, и вообще серьезные люди не женятся. А карьера идет. Потом как-нибудь.

Хрена. Элька ждать не стала. Так и сказала:

– Придурок ты, Фанька, бесхребетный. – Собрала вещички и ушла.

Он тогда еще верил, что передумает, вернется. А ни фигища…

– Глаш… – Он вытер лицо. – Я, пожалуй, все. В смысле, завязывать пора.

– С чем?

– Со всем. – В зеркале отразилась мятая, шрамами исполосованная рожа, в которой не было ничего таинственного и загадочного, одно лишь жизненное неустройство. – С карьерой. На хрен. Устал я.

– Я тоже устала. – Сестрица плюхнулась на кровать, скинув на пол мятое одеяло. – С тобой нянчиться. Доказывать, убеждать, уговаривать. От тебя только и надо было, что мордой торговать. Даже вон песни новые и то купила.

– Херня, а не…

– Можно подумать, ты что-то более глубокое выдавал.

– Рэп этот херня…

– А романсы твои – не херня? Или на театр все еще надеешься? – Она смотрела прямо и с вызовом. – Фань, я понимаю, что надоело, но… смотри сам. С кредитами на лечение мы рассчитались, так? – Пришлось кивнуть. – Квартиру купили тебе. И мне тоже. Денег заработали… Да, из топов выпали, но страна большая, почитателей хватит не на один год. Сейчас прокатишься в эти Конюхи, подышишь свежим воздухом. А вернешься, запишем песню-другую. Я рекламку закажу, проплачу, чтоб в какой концерт поприличней взяли. Пару раз морду засветишь, можно будет и на периферию скататься. Надо зарабатывать, пока выходит. А театр твой…

Да какой театр с такою рожей. Нет, есть и грим, и личины даже, но… это несерьезно. Не по-настоящему.

Рука опять же. Руку гримом не исправить.

– Собирайся давай. – В спину прилетела очередная мятая майка с образом Шайбы.

И стоило признать, что эта личина как раз села хорошо. Прям как родная. И не только на майку.

Правда, майки продавались хреновато, что сестрицу, вложившуюся в мерчи, бесило до неимоверности.

– В общем… – Глашка не переставала говорить, хотя большая часть сказанного оставалась где-то вовне. Хотелось выпить. А лучше, как обычно, напиться, чтоб прямо до потери пульса, чтобы забыть и про нынешнюю жизнь свою, и про несбывшиеся мечты. – Там сперва пойдут всякого рода коллективы… звонари-народники.

– Чего?

За руль Глашка села сама.

– Звонари. Колокольщики…

– В каком смысле?

– Да в прямом! Я откуда знаю?! Сначала они. Потом хор семинаристов…

Сознание само собой прояснилось, а машина тронулась раньше, чем Фанька успел испугаться.

– А они мой репертуар слышали? А то ведь неудобно получится, там местами нецензурно.

– Какая разница?

– Как какая? Там же звонари, семинаристы. Может, это какая-то религиозная ярмарка… А у меня рэп.

– Слушай, Фаня, не канифоль мне мозги! Рэп, хрэп… Нам заплатили, чтоб ты морду свою народу явил? Заплатили. А что там да как, пусть сами думают.

С Глашкой порой было сложно. Возникало иногда ощущение, что она его категорически не понимает.

– Ага… а потом штраф выпишут за оскорбление чувств или чего там.

Это Глашка уже поняла. Она вообще все, что касалось штрафов, понимала преотлично.

– В кои-то веки башкой стал пользоваться… Тогда подбери им что-нибудь цензурное. А лучше новое… да, определенно, лучше новое. Надо будет хорошо подумать. В конце концов, интерес к рэпу падает, надо искать, – она щелкнула пальцами, – что-нибудь такое… Сообрази им патриотический рэп!

– Чего?! – Афанасий окончательно протрезвел от такой неожиданной идеи.

– Того! – рявкнула Глашка, притапливая педаль газа, и сердце ухнуло, заходясь в обычном ужасе. – Время есть, пока долетим, то да се. Патриотический рэп – это будет модно и в тренде! В духе нынешних тенденций… и про семейные ценности обязательно! Рэпер Шайба на защите…

Фаня прикрыл глаза.

Иногда ему казалось, что сестра жила в другом, параллельном мире. А может… может, в той аварии ее подменили? Она одна почти не пострадала. И авария странная. Отец отлично водил, с чего бы ему на встречку вылетать?

– …это будет хайпово!

А не так давно Фаня передачу одну посмотрел, несерьезную, конечно… Покосился на сестру, потом мотнул головой. Нет, ну какой из нее рептилоид? Фигня это все. И бред. Но почему-то мысль не отпускала.

Что, если они и вправду между людей?

Павел Кошкин не сразу догнал женщину, которая держалась совсем не так, как должна бы держаться спасенная от страшной опасности. Во всяком случае, автомат она несла уверенно, да и выглядела так, словно в помощи не нуждалась.

– Погоди ты… – сказал он, когда женщина сделала попытку нырнуть в чащу леса. – Да погодите же…

Только и успел, что парой слов перекинуться и телефон на другой сменить, со спецлинией. Нет, у него тоже спецлиния, но эта какая-то совсем спец. Ее и глушилка брать не должна бы.

А Василиса убежала.

– А ты поторопись! У меня, между прочим, дети дома одни остались.

Мысль о том, что у нее имеются дети, была… странной, хотя она и раньше говорила про девочек. Но сказанное проходило словно бы мимо, а теперь дошло. И стало обидно.

– Маленькие?

– К сожалению, уже нет. – Василиса придерживала автомат рукой.

– Давайте я понесу! – оживился Павел. – Я в детстве девочкам всегда портфели домой носил.

– А теперь вырос и на автоматы перешел. – Василиса смерила его внимательным взглядом, будто подозревая, что тогда, в глубоком детстве, он портфели не доносил, но себе присваивал, что сейчас повторит и с автоматом.

– Так портфеля у тебя не вижу. А так бы донес. И вообще, что есть, то и несу. Главное, чтоб домой. – Павел поморщился, потому как зуб снова дал о себе знать. – А почему «к сожалению»?

– С маленькими проще, – Василиса все же отдала автомат, – они, если и наворотят, то в пределах комнаты, максимум дома… Яму посередь двора выкопают, корову покрасят… на что еще у малышей хватит фантазии. А как подрастают, то держись…

– Это да. – Вспомнился племянник и его носки, и та статья, которую Кошкин сохранил на память.

Может, для родовых хроник она и не сгодится, а вот лет через двадцать, как Ванька подрастет и мозгом не только спинным обзаведется, так Павел ее и предъявит. На каком-нибудь семейном обеде.

Или вот пойдут у Ваньки дети… Да, какой-нибудь сын – Кошкину он будет двоюродным племянником, если правильно в родственных связях разобрался, – и тот учудит что-нибудь такое. Этакое. И Ванька его ругать станет…

Павел даже споткнулся, удивившись, откуда у него столь странные мысли в голове.

– Сейчас и вовсе не понять, чего происходит. А еще ужин…

– Ужин – это хорошо.

– Не приглашаю, – довольно резко отозвалась Василиса.

– Я и не напрашиваюсь. – Павел подумал, что стоило бы обидеться, но вместо этого закинул автомат за спину. – Между прочим, я тебя спас!

– Мне казалось, что я тоже деятельно участвовала.

– Весьма деятельно. Где ты так стрелять научилась?

– Петрович научил. Это муж одной… дедовой знакомой. Он говорил, что в жизни все пригодится. А порой надо и пострелять. На душе легче становится. Ты рядом держись, а то темнеет.

– Ага, – только и сказал Кошкин, стараясь держаться рядом.

Темноты, в отличие от стоматологов, он не боялся, но заблудиться в местном лесу будет позорно. Надо было бы на машине. Но эту оглашенную разве остановишь?

– Так чего тебе в Подкозельске надо? – Василиса замедлила шаг, явно успокаиваясь.

– Честно говоря, сам не знаю. Тут где-то мама у меня…

– Престарелая?

– Вот только ей этого не скажи. Обычная… Она замуж вышла, представляешь?

Наверное, пережитый стресс сказался. Все же он, Павел Кошкин, живой человек. У него тоже нервы имеются, переживания. Испереживался, и теперь тянет поделиться с кем-нибудь.

– А тебе не сказала? – уточнила Василиса.

– В том и дело, что не сказала. Мне теперь кажется, что нарочно.

– Замуж?

– Вообще все. Сперва племянничек мой в Подкозельск уехал. На практику…

– Погоди, погоди, это который из двоих? Темненький или ушастый?

– Ушастый. – Почему-то Кошкин совсем не удивился. – Темненький – это Волотов. Тоже обалдуй…

– Охотно верю.

– Это возрастное! Я в их возрасте не лучше был. – За племянника стало вдруг обидно, потому что он, может, и балованный, и бездельник редкостный, но все ж родной.

– Тоже верю.

– Издеваешься?

– Самую малость. Так проведать ехал?

– Надо было машину забрать, – запоздало сообразил Кошкин. – Тебя б довез, а теперь вот…

– Тут не очень далеко. – Василиса остановилась, оглядываясь. – С Аленкою быстрее было бы… Выходит, они меня отвезли, пока спала. Ничего, за пару часов доберемся.

– Ночью по лесу?

– Страшно? – Показалось, что она улыбается.

– Не… у меня ж автомат есть. И темноты я не боюсь.

– А чего боишься?

– Стоматологов.

– Серьезно? – Она закашлялась.

– А то…

– Ты ж маг.

– И что?

– Сильный. Вон, рукой двинул – и машина пополам! Никогда такого не видела.

– Я и просеку могу проложить, если хочешь. У меня стихия пошла в деда, тот сильным воздушником был. Ну и я тоже, хотя… В общем, сложно все. Но сила от стоматологов не спасет.

Между прочим, чистая правда. Только разве ж это понять обычному человеку. Вот и Василиса глянула с прищуром, уточнила:

– И чего ты их боишься?

– В детстве с отцом в гарнизонах жили… Ну еще до того, как они с мамой познакомились и поженились…

– Погоди, – Василиса даже споткнулась и повернулась, – я, конечно, всякое слыхала, но чтоб кто-то с отцом жил до того, как он с мамой познакомился…

– Я ей не родной. По крови если.

– А… извини, пожалуйста.

– Да ничего. Привык. Думаешь, мне об этом никто и никогда не говорил?

– Говорили? Ладно, ты не обязан… Проклятье!

Она споткнулась и дернулась, пытаясь вытащить ногу.

– Погоди, так и растяжение можно получить. – Кошкин присел. – А говорили… сложно сказать, чего не говорили. Когда ты сперва живешь-живешь себе обычно, а потом твой отец вдруг карьеру делает, поднимается и, желая для тебя лучшего, запихивает в самую престижную школу столицы…

Нога ее, проскочив в сплетение двух корней, застряла.

– Понятно.

– Я драться лез. Отец злился. Мама успокаивала. Она одна умела успокоить. Она чудесная. И вовсе даже не престарелая. Отец давно умер, и она все время одна. Наверное, я просто ревную… А если счастлива, пускай себе. Даже в морду ему не дам…

– Мужу?

– Ага… Погоди, я кроссовку сниму, ладно? Тут корни. Чуть раздвину, а ты тащи, только аккуратно.

– А муж кто?

– Муж? Сволочь хитрозадая. Но так-то князь.

– Целый?

– Половинкою! Целый, конечно… Но и сволочь тоже целая! Без предупреждения! Как я теперь без мамы?

– Действительно, как ты в свои-то юные годы да без мамы?

– Издеваешься?

– Выражаю деятельное сочувствие.

Нет, издевается, но все одно не обидно. А тему лучше сменить. Только в голове, как назло, одни стоматологи крутились.

– В общем, где я раньше жил, зубы, конечно, лечили… Но, когда стоматолог один на весь городок, будь ты хоть сыном полковника, другого не найти. И, как выразилась матушка, у меня сформировалось к ним предвзятое отношение.

Тихий смех Василисы заставил Кошкина улыбнуться.

Ножка выскользнула из ловушки, а Василиса, чтобы не упасть, оперлась на его плечо.

– Вот так-то. Давай обую.

– Я и сама могу.

– Можешь. Но это ж я кроссовку снял. Мне и надевать.

– Хочешь, я тебе зуб заговорю? На пару дней хватит, но к врачу идти придется.

– Заговори, – неожиданно согласился он и разогнулся, – если, конечно, поможет.

Тонкие прохладные пальцы коснулись щеки.

– Только стой смирно и не смейся!

– Я и не собирался…

Какой смех, когда зуб болит? Разве что улыбка, и то от радости, что еще пару дней можно будет про стоматологов не думать.