«Новую жену нужно выбирать так, чтобы не было стыдно перед всеми предыдущими».

Таська прижалась ухом к двери, из-за которой доносился унылый, тоскливый даже вой. Проходя сквозь дерево, звук заставлял его вибрировать, и Таська подумала, что не удивится, если то возьмет и рассыплется.

Не от силы, а от душевной муки, которую Таська определенно испытывала.

А значит, испытывало и дерево.

– Это невыносимо! – Маруся стояла рядом, заткнув уши.

Таська тоже пробовала, но помогало слабо. Звук проникал прямо под череп.

Затихал ненадолго, а потом снова возникал, вызывая острые вспышки головной боли и почти непреодолимое желание бежать прочь. Главное, что и по дереву поползли едва заметные трещины.

– Надо… – Таська готова была дверь открыть, но Маруся не позволила, привалившись к створке спиной. – Наверное, так надо. А тебе не кажется, что в этом звуке что-то есть…

– Погибель наша! – Таська тоже прислонилась, сунув руки под мышки. – Кажется, древнее зло проснулось в нашем подвале!

Маруся посмотрела с укоризной.

Не верит? А зря.

Хотя… Звук чуть стих, пусть и ненадолго, громкость его убавилась, и в завываниях появилось нечто и вправду донельзя знакомое. Такое тоскливо-мелодичное…

– Погоди, это же… – Таська поглядела на Марусю, готовая рот открыть, чтобы озвучить внезапную свою догадку, но тут раздалось:

– Хватит! Это невыносимо!

– Мама? – охнула Маруся и спешно отлипла от двери.

И Таська отлипла.

И, дверь открыв, увидела эльфийского посла, физия которого сохраняла прежнее до крайности невозмутимое выражение, и маму Любу на его руках.

Причем почему-то мамины руки нежно придерживали посла за горло.

– Э-э… – только и смогла сказать Таська.

– Мама… – охнула Маруся и сделала шаг, а потом остановилась, растерявшись вдруг.

Бывает, когда ждешь чего-то долго-долго, а потом оно берет и случается. И оказывается, что ты, конечно, ждал и даже представлял себе, как оно будет, но на поверку оказалось, что и представлял не так, и фиг его знает, как оно дальше.

В общем, Таська понимала – сама чувствовала то же самое.

– Маруся? – робко поинтересовалась мама Люба. – Маруся, это ты… Тасенька…

Таська ощутила вдруг смущение. И неловкость. И счастье, конечно.

– Ваша радость будет более полной, – просипел посол, не пытаясь, впрочем, высвободиться, – если вы отпустите мое горло…

– Ой! – Маме явно стало неловко. – А вы больше петь не станете?

Все-таки это было пение.

– Если только вы не попытаетесь уйти. – Посол очень вежливо поклонился. – Я вас отнесу. Тело пока еще слабо, но я думаю, с этим мы справимся.

– Мама…

– Маруся, сколько, – мама Любая закрыла глаза, – сколько я была… там?

– Долго, – ответила Таська, беря сестру за руку. – Очень долго. И мы скучали.

Ужин и правда принесли.

Подумалось, что водянички испытывают какое-то нездоровое пристрастие к блинам. Потом подумалось, что не в Таськином положении капризничать, радоваться надо, что еда есть. Водяничка же, заглянув на кухню и увидев маму Любу, радостно пискнула и тотчас умчалась, явно желая поделиться новостью с прочими. Таська была совсем не против.

Наоборот даже.

Посол вынес маму и усадил на кресло. Потом завернул в какое-то зеленое полотно, которое вытащил из своей грязноватой сумки. И полотно это обняло, укутало.

И вдруг все поняли, что там, внизу, мама была голой. И смутились.

Причем и она, и Таська, и Маруся, и даже посол. Эльфы смешно краснеют, не в красный, а в фуксию.

– Я заварю вам восстанавливающие зелья. – С цветом лица, как и со смущением, посол весьма быстро справился и отвернулся. – К счастью, процесс похож на глубокий стазис, поэтому серьезной мышечной дистрофии удалось избежать, – голос его казался спокойным, равнодушным даже, но Таська голосу не верила.

Послу вот верила, а голосу – нет.

Он поставил чайник. Вытащил какие-то мешочки, содержимое которых принялся перебирать, будто впервые эти мешочки видел и понятия не имел, что там внутри.

– Кроме того, энергетические потоки подпитывали вас, так что можно сказать, что время просто застыло. Слабость пройдет. Да и в целом…

Мама Люба выпутала руку из покрывала, чтобы коснуться Маруси, потом Таськи. Она чуть хмурилась и тут же кривилась, точно того и гляди расплачется.

– Как… как я все… пропустила.

– Ты ничего не помнишь?

– Помню, мне было тяжело и плохо. А там – легче. Там… никаких проблем, никаких забот. Наоборот…

– В этом и опасность, – согласился посол, насыпая травы в стеклянный графин, который по-хозяйски снял с полочки. – Создатель купели не хотел, чтобы человек, в ней лежащий, испытывал неудобства. Поэтому купель и погружает того, кто в нее ложится, в сон. Глубокий. Мне он кажется неким подобием целительского, в Предвечном лесу такой используют для особо тяжелых пациентов. Разум успокаивается и не тянет из тела силы на боль, страх или сомнения. Полагаю, изначально задумка была именно такова, ибо проходящая сквозь купель сила должна была причинять неудобства.

– Это… не больно.

Посол залил травы кипятком и накрыл графин белой тарелочкою с синей каймой.

– Мы с Васькой сервиз покупали, – произнесла мама Люба, зацепившись за тарелку взглядом. – Когда… казалось, что все налаживается. Дома посуда старая, и решили, что почему бы и не шикануть, не обновить. Потом я его разбила. Думала, весь. А она уцелела. Боже… Вася…

– Она в лес пошла. С Аленкой. Аленку помнишь?

– Помню… забавная такая девчушка… – Мама осеклась и спросила: – Тоже выросла, да?

Таська кивнула.

И Маруся кивнула.

– О нет… Что я наделала!

– В том, что случилось, нет вашей вины, – произнес посол.

А Таська подумала, что это настоящий талант – стоять и с невозмутимою рожей блинчики по тарелкам раскладывать. Причем он брал их с блюда, как-то хитро сворачивал, украшал ягодами, которые вытряхнул из очередной банки. И сметану укладывал горочкой.

Получалось как в ресторане, даже круче.

– Есть. – Мама мотнула головой, но тарелку взяла. – Я… голодная? Да, наверное…

– Связь с телом установится не сразу. О некоторых вещах вам придется пока помнить. О том, что надо питаться. И пить воду, отвар… Я прослежу.

– Я сама. Вполне. Могу.

Мама Люба понюхала блин.

– А если ты опять… ее туда потянет?

– Вполне возможно. Но тогда я снова ей спою.

Мама вздрогнула и едва не выронила тарелку, благо Таська успела подхватить с одной стороны, а Маруся – с другой. Она и уточнила:

– Так это было пение?

Посол величественно кивнул и протянул блины Марусе.

– Вам тоже надлежит следить за питанием. Здоровое питание – залог долгой и счастливой жизни.

– Ага, – хмыкнула Таська, – конечно. Дело именно в питании, а не в том, что у нас врагов не счесть. И древнее зло.

– Враги были и будут. Но это не повод нарушать режим, – наставительно произнес посол. – В конечном итоге, врагов вы похороните, а язва останется навсегда.

Прозвучало как-то… слишком уж.

Но Таська, получив свою тарелку, возражать не посмела. Да и есть хотелось. Остатки батона – это не еда.

– Так это, – Маруся решила сменить тему беседы, – вы пели, да?

Мама Люба вздрогнула, а посол слегка запунцовел. Зафуксивел? Как правильно-то.

– Просто предыдущие меры воздействия оказались не столь эффективны, как я надеялся.

– А как вы воздействовали? – Таське было слегка неловко трогать блин, который скорее на произведение искусства походил, чем на ужин. – Если это не секрет, конечно…

– Он рассказывал какую-то на диво занудную историю про платок, который кто-то купил, потом постирал, и краски вроде бы… стерлись?

– Размылись.

– И там разбирались, размылись ли потому, что краски были плохие, или же потому, что ткань дурная, или потому что стирали не по правилам…

Таська посмотрела на посла.

И Маруся тоже.

– Хотя… если так, то нужно было назначить экспертизу. – Мама взяла блин и макнула его в сметану. – Причем в случае, когда имеем дело с организованным производством, то производитель отвечает за качество как ткани, так и красок. И я не слишком понимаю, как челобитная от батюшки с характеристикой девицы, как особы… – она слегка задумалась, – «дюже старательной и рухавой», может считаться экспертизой. Мне кажется, ответчику стоило привлечь производителя мыла…[3]

– К сожалению, до этого места я дойти не успел. Мыло, вернее щелок, производилось теткой истицы из печной сажи, которая в силу того, что оная тетка была в тягости и топила печь не дровами, а сушняком, сильно изменила свойства… Так, во всяком случае, утверждал ответчик. – Маруся подавилась. – Они привлекли в свидетели старосту, жена которого одолжалась щелоком, чтобы отбелить лен, и осталась недовольна.

– Очень интересно, – сказала мама Люба, доедая блин. – Это старое дело? Судя по всему, даже очень старое, но тем не менее… Я как-то не думала, что они могут быть настолько увлекательны.

– Я могу вам дать почитать, если будет желание.

– Всенепременно.

Таська поглядела на Марусю, делавшую вид, что ничего такого не происходит.

Нет, может, и не происходит, но…

– Я не то что специалист, наоборот, и образования толком никакого не получила. Домашнее только. Но после всего, что случилось… после исчезновения мужа многое пришлось… разгребать. И я не понимала, о чем мне говорят юристы. Это как другой язык. Очень полезный, как показывает жизнь, язык. И увлеклась немного…

– Поэтому и отклик был слабый. Скажите, во сне вы ведь выучились?

– Да… во сне я поступила. И получила этот треклятый диплом. И стала известным юристом. Специализировалась по бракоразводным процессам. Сумела рассчитаться с долгами и перестроила дом. Сделала таким, как на картинке: белым, большим и чистым… и качели во дворе поставила. Для детей.

– Тогда ясно. Мое чтение вместо диссонанса, на который я рассчитывал, лишь подпитало фантазию. – Посол кивнул и сложил очередную конструкцию на сей раз из нескольких блинов. А Таську учили, что еду надо есть, а не играть с нею. – И мне, к великому сожалению, пришлось задействовать… иное средство, – признание далось послу нелегко.

Стало тихо. И несколько неловко.

– А мне казалось, что эльфы поют красиво, – брякнула Таська, преодолев смущение.

– Стереотип. – Калегорм протянул тарелку маме Любе. – Ешьте. И запивайте. Это поможет. На самом деле мои соотечественники и вправду весьма одарены. У моей матушки удивительной красоты голос. А мой брат чудесно играет на лютне. И сочиняет… Некоторые его композиции вы, пожалуй, знаете, он давно сотрудничает с известными киностудиями.

Не, ну после всего, что вокруг творится, сей факт Таську удивлять не должен. А он все равно удивляет. Эльф пишет музыку для киностудий…

Хотя почему бы и нет?

– Существует даже старинный обычай: юноша, в сердце которого зарождается чувство, выражает его в песне.

– И если у избранницы хватает сил дослушать до конца, – мрачно произнесла Маруся, – то это точно любовь.

– Ты не переживай, – Таська похлопала сестру по плечу, – если что, я тебя подержу. А Ванька знает, что ему петь надо?

– Будем считать, что он выразил свою любовь иным образом. – Калегорм позволил себе улыбку. – Вот что значит дипломат, к тому же необидчивый. – На самом деле, повторюсь, я скорее исключение. В свое время, встретив деву, чья красота заставила мое сердце биться быстрее, я, зная за собой недостаток, обратился к наставнику с нижайшей просьбой помочь мне…

– Похоже, не получилось.

Таське сразу стало совестно за свой чересчур длинный язык, но посол лишь снова печально улыбнулся.

– Наставник работал со мной три года. Потом сказал, что у меня, несомненно, имеется яркий талант… в какой-то иной области, ибо в противном случае моя абсолютная бездарность нарушает закон всемирного равновесия.

– Сочувствую, – искренне произнесла мама Люба.

– А дева? – поинтересовалась Маруся и поморщилась, когда мама Люба толкнула ее в бок. – Что? Интересно же…

– Увы, моя дева меня не дождалась. Нашелся тот, кто сумел исполнить заветную песнь. – Калегорм замолчал.

– Получается, кто раньше спел, того и дева? – уточнила Маруся. – Нет, я на будущее. И вообще… сама дура.

– Это не слишком корректно, – заметил посол.

– Зато правда.

– К тому же мой брат получил шанс обрести счастье.

– Потому что поет лучше? – Маруся всегда отличалась въедливостью, которая обычно касалась вещей, ей интересных.

Похоже, вопросы эльфийского брака были ей весьма любопытны.

– Потому что свадебный наряд остался лишь один.

Посол наполнил из графина чашку и подал маме Любе. Презадумчиво посмотрел на Марусю, на Таську, словно примеряясь, не выйдет ли и из нее эльфийской принцессы. И на маму Любу тоже, но уже не задумчиво, скорее уж непонятно.

Хотя… понять выражение лица эльфийского дипломата – само по себе непросто.

– И об этом я тоже хотел с вами побеседовать.