«Какие фантазии я хотел бы воплотить в постели? Поспать часов восемь кряду».

В здании городской администрации Конюхова было тихо и прохладно. Свежий ветерок, пробиваясь из щелей кондиционера, окутывал помещение, слегка тревожа ровные кудельки волос госпожи Нахимовой, восседавшей во главе стола. Зал для совещаний был велик, но и кондиционеры поставили в кои-то веки приличные.

– Итак, – сказала госпожа Нахимова, отрывая взгляд от бумаг и обводя им собравшихся, – я хочу знать, чья это была идиотская инициатива? Какой, на хрен, послезавтра фестиваль?

– Национальной песни и пляски, – отозвался Петр Игнатович, второй зам, втягивая голову в плечи. – Поступили… запросы от населения…

– Куда?

– Туда, – первый зам попытался ослабить узел галстука и ткнул пальцем в потолок. – Похоже, просто совпало… У них бюджет неизрасходованный… наверняка, списать надо. Может, ревизия внутренняя или еще напасть какая, не приведи боже. – И перекрестился от избытка эмоций.

Все задумались.

Мысли о внутренней ревизии и проверках заставляли остро ощутить собственную беззащитность и в целом портили и без того не слишком хорошее настроение.

– Ладно, – произнесла госпожа Нахимова, – если ревизия… проведем. Что делается?

– Так это… сцены возводим. Обещали прислать музыку, звукорежиссера и прочую ерунду. Плакаты печатаем, макеты скинули.

– Скоро они…

Что-то во всем происходящем госпоже Нахимовой категорически не нравилось, и недовольство то и дело проскальзывало в и без того резких чертах ее лица.

– Может, где в другом месте готовили? А там не задалось. С другой стороны, деньги уже поступили.

Это было подозрительнее всего.

Хотя если там ревизия… небось всунут этот хренов фестиваль задним числом в список запланированных мероприятий и честно скажут, что так оно и было. Запланировано. А потому и финансирование из государственной казны выделено. И к ним-то никаких претензий – это местные власти не сумели распорядиться. Не израсходовали бюджет.

Сны о неосвоенном бюджете порой снились Нахимовой, и тогда просыпалась она в холодном поту, с немеющими пальцами на ногах и мыслями об отставке. Вот, похоже, сны и сбываются.

И холодком по спине тянет. Или это от кондиционера?

– Кстати, по сценарию и творческие коллективы приглашены. Сегодня и вовсе креативщиков доставят. Вертолетом! – Второй помощник тоже палец к потолку поднял. – Настоятельно рекомендовано прислушиваться…

– Прислушаемся, – согласилась Нахимова, – всенепременно прислушаемся. Кто занимается возведением сцен?

– Вельковские, – глянул в бумаги первый помощник, – а за лоточную торговлю отвечать…

Совещание пошло в обычном режиме, и беспокойство, которое испытывала Нахимова, будто бы отступило. И вправду бывает. Всякое бывает…

Даже государственные деньги, которые нуждаются в срочном освоении.

Мысль пошли о Вельковских и о том, что еще с прошлого подряда те изрядно Нахимовой задолжали, но не побоялись, сволочи такие, сунуться. Никак через Петьку, который вон, в бумажках копошится. Все знают, что он с племянницей Вельковского роман крутит. Но одно дело шуры-муры, а другое – подряды выгодные раздавать да через начальственную голову. Надо будет намекнуть и ему, и Вельковскому, что так дела не делаются.

С торговцами уже Ленька разберется, этот, даром что неказистый, но хваткий и сообразительный. Да и на Петьку поглядывает ревниво, сам желает из второго помощника в первые выбраться. Он бы и Нахимову потеснил, честолюбивый засранец, но кто ж ему даст.

Люди… Людишки…

Надо Тополеву позвонить, сообщить… Конечно, недоволен будет, потому как договор был о том, что не стоит внимание излишнее привлекать, а где фестиваль, там, чай, и пресса, и всякое иное… Но тут уж понять должен, что Нахимова не виновата.

– А из выставки разнорядку устроим, с окрестных хозяйств. У нас тут пять фермерских числятся, дотации получают, пусть коров и привозят, – продолжал тем временем Петр, уже совсем расслабившись. – Фермы молочные опять же… Свириденко стенд поставит?

– Поставит, поставит, – заверила Нахимова.

А лежавший рядом телефон тренькнул. Тот, особый, который она всегда с собой носила, но он большею частью пребывал в дреме. А тут взял и тренькнул.

И душа мигом ушла в пятки.

– Вы тут дальше решайте, – сообщение Нахимова прочла до того, как оно исчезло, стершись из электронной памяти, – а мне выйти надо.

– Так необходимо с местом определиться! В городе мало… Эти, креативщики, поле хотят! Чтоб за городом и побольше…

– Вот и с полем решайте!

– Тогда надо будет транспорт организовывать…

– И с транспортом! – Страх сменялся раздражением и снова страхом. – Что вы в самом деле как дети малые…

Она поднялась, пожалуй, слишком поспешно, но господин не терпел промедлений. И уже в коридоре, прикрыв за собой дверь, Нахимова перешла на бег. В узкой юбке и на каблуках бежать было неловко, но страх заставлял мириться с неудобствами.

Ее уже ждали.

– Господин? – Она остановилась в дверях своего особого кабинета, расположившегося в отдельном закутке.

Да и кабинетом это назвать сложно. Так, комнатушка. Защищенная.

Особо защищенная лично господином. Но сейчас в ней был не он.

– Госпожа, – промурлыкала Офелия, – думаю, так будет правильнее. Вы проходите, Марьяна Васильевна, присаживайтесь.

Два кресла. Стол.

И холодильник в углу, где хранились стеклянные бутылки с минеральной водой и маленькие черные флаконы, один из которых Офелия и держала. Она перекатывала его в тонких пальчиках, будто играя.

– Доброго дня, госпожа. – Нахимова послушно опустилась в кресло и руки на коленях сложила. – Ваш отец…

– Немного приболел. Вы же знаете, здоровье – вещь на диво хрупкая. Сегодня оно есть, а потом раз – и нет…

Пальчики разжались, и сердце Нахимовой оборвалось. Но Офелия поймала флакон, не позволив ему коснуться пола. Да и вряд ли он, упав, разбился бы. Их делали весьма прочными, ибо нельзя было рисковать тем, что находилось внутри, из-за такого пустяка, как трещина в стекле.

– Сочувствую…

– Я передам папеньке, – пообещала Офелия, глядя прямо и спокойно. – Но ему хотелось бы знать, что тут происходит.

Вопрос был задан таким холодным тоном, что Нахимова против воли вытянулась. А ведь прежде ей казалось, что Офелия – просто наглая и не слишком умная особа, которая только и умеет, что папенькины деньги проживать.

– Фестиваль… всероссийский. Народной песни, – слегка запинаясь, произнесла она. – Сверху пришел приказ провести. И поскорее. Там у них какая-то путаница. Деньги выделили и не освоили, а теперь вот надо в срочном порядке.

– Понимаю. Везде бардак, везде беспорядок… – Офелия кивнула и поставила флакон на столик. – Что ж, как ни странно, оно даже на руку. Фестиваль… это ведь гости?

– Не уверена. Обычно рекламу заранее дают, чтоб люди узнали, спланировали и добраться успели. А тут… – Нахимова успокаивалась. В конце концов, какая разница, с кем работать? Она свое дело знает, выполняет и местную администрацию держит на коротком поводке. Так что бояться нечего. Ей совершенно точно нечего бояться. – Артистов пришлют, и те какие-то силачи или семинаристы. Кто поедет их слушать-то? Или звонари. Что тут звонарям делать? Похоже, собрали всех, до кого дотянуться сумели, чтоб дыру закрыть и отчетность привести в порядок. Нет, мы-то подвоз организуем, разнорядку дадим на предприятия и конторы, пригласительные…

– Ничего, – улыбка Офелии стала еще шире, – нам и звонари с семинаристами сгодятся…

– Сегодня еще креативщики приедут оценивать… Написали, что им поле нужно рядом с городом. Хотят историческую реконструкцию ярмарки провести, чтоб с хороводами и боями…

– Поле? Рядом с городом? – Офелия просто засияла от непонятной радости. – Будет им поле! Есть тут у меня на примете одно наичудеснейшее… – А потом добавила: – И реконструкцию проведем. Всенепременнейше. Очень даже историческую.

Полковник Романенко прошелся вдоль шеренги. И обратно. Наконец, остановившись, хмуро глянул на бойцов.

– Итак. – В горле чуть запершило, он откашлялся и повторил: – Итак… Работа предстоит сложная. Условия… нестандартные. Прикрытие… в общем, необходимо поделиться на три группы. Сами выбирайте, кого и куда… Варианты имеются следующие. – Верный адъютант подал папку, раскрыв которую, полковник все-таки закашлялся. Снова обвел шеренги бойцов помрачневшим взглядом и проворчал: – Отменяется. Подеретесь еще. Березинский, твои в полном составе идут в богатыри. Будете у нас народный творческий коллектив «Богатыри-затейники».

– А что затевать станем? – донеслось из шеренги.

– Что командование прикажет, то и затеете! – Полковник нахмурил брови и кивнул, когда раздалось:

– Рады стараться!

– Вот-вот… правильное настроение. Степанюк, а твои пойдут за мальчиков-семинаристов.

Степанюк обернулся, пытаясь понять, серьезно ли оно.

– Эти? – уточнил, потому как случалось в жизни всякое, но чтобы начальство с верными людьми так обходилось…

– Эти, эти… Особенно вон тот, – от наметанного глаза полковника Романенко ничто не могло укрыться, – с неуставною стрижкой…

– Пятименко!

– Я!

– Он, – Романенко папочку адъютанту вернул, – точно он. Ты только погляди, Степанюк, какая у него рожа… одухотворенная!

– Это с похмелья, господин полковник! – гаркнул Пятименко.

– Бывает. Главное, сейчас в казарму возвернешься, в зеркало глянешь и запомнишь… И завтра, Степанюк, чтоб у всех такие рожи были. – Строй загудел и даже оживился, но людским надеждам не суждено было исполниться. – Только без похмелья!

– Как без похмелья? – удивился даже Степанюк.

– А вот как-нибудь! Откройте там в себе… не знаю… души прекрасные порывы! И да, не забудьте с Левицкого стрясти, что положено. А то духовность духовностью, но чувствую, огневая поддержка тоже лишнею не будет… Без огневой поддержки, если так-то, духовность очень нестойкою выходит. Да…

Он шагнул к двери, намереваясь уйти, но был остановлен протяжным и преисполненным печали голосом Вязина:

– А мы куда?

– Вы? – Романенко обернулся. – Ах да, вы… Вы у нас будете «Веселыми колокольчиками».

– Колокольщиками, – поправил адъютант, но заработал мрачный взгляд.

Полковник же, разомкнув губы, соизволил выразить общее мнение:

– Один хер… Что стали? По местам! Богатыри-семинаристы…

– Они уехали, – произнесла Маруся пораженно, словно не до конца готовая поверить, что все эти важные люди, которых в конечном итоге удалось собрать по лесу, – Бер очень надеялся, что всех, – взяли и просто уехали.

Кроме репортерши – та что-то доснимала на краю конопляного поля, правда, не настолько близко, чтобы конопля ее ухватила.

Жаль… появилась мыслишка слегка поспособствовать более близкому знакомству, но Бер ее отбросил. Коноплю жалко. Кто знает, чего эта репортерша там, у себя, ела-то. Может, она вообще теперь ядовитая.

Оператор прыгал то тут, то там. И Яшку, который, не выдержав, из конопли высунулся, чтоб поглядеть на странных людей, даже гонять не стал, но угостил горбушкой хлеба.

Неплохой, наверное, человек. А что всякую хрень снимает, так работа же ж…

– Слушай, – спохватился Бер и отвлек его императорское величества от мыслей то ли тягостных, то ли еще каких. – Это ж по телику покажут…

– Может быть.

– Она и тебя снимала.

– Ага.

– И не боишься?

– Чего?

– Что тебя по телику покажут. Это ж Р-ТВ полстраны смотрит.

– Больше, – уверил его Александр. – Ты бы видел, какие у них рейтинги… – И вздохнул, явно о них и печалясь.

– Так и тебя тогда полстраны увидит. В нынешнем обличье. И узнает кто-то всенепременно. Странно, что эти не узнали.

– Не, как раз нормально. – Александр, приложив руку к глазам, щурился и смотрел вдаль, вслед уехавшим машинам. – И если покажут, тоже никто не узнает. Ну кроме маменьки. А она привычная уже.

– Почему?

– А ты открой официальный портрет.

– Связи нет, – буркнул Бер.

– А… Тогда я. – Александр зашел на сайт дворца и раскрыл страницу имени себя. – Вот, полгода тому снимали. Похож?

Портрет был солиден.

И император тоже. Он стоял вполоборота и смотрел на подданных будто бы свысока. И читалась во взгляде мудрая мудрость и некоторое даже снисхождение к неразумным детям, коими ему случилось править. Сиял золотом парадный мундир. Сиял каменьями эфес шпаги. В общем, сияло все. И так, что через экран слепило.

Но главное…

– Ты не похож! – С ясностью осознав это, Бер посмотрел еще раз.

На портрет. На императора. Снова на портрет.

Черты лица Александра… да обыкновенные, какие-то среднестатистические и отвратно незапоминающиеся, тогда как у того, на портрете, они были словно жестче. И ярче.

– Когда… в общем, когда отца не стало, я был молод. Еще моложе, чем сейчас. И это вызывало некоторые… сомнения. И пиарщики предложили немного усовершенствовать портреты, чтоб народ не переживал, что править будет слишком молодой император. Солидности добавить. Как они выразились, «визуально наделить весом и харизмой».

– Харизмы у тебя и так с перебором.

– Спасибо. Вот и… Съемки провели, фото обработали, чтоб выглядел соответствующе. И выпустили в народ. Это первый момент.

– А второй?

– А второй… скажем так, своего рода особенность. Сила моя помехи дает, такое вот размытие… У отца тоже было, но когда нервничал. А я посильнее, стало быть. И помех больше. Изучать изучали, но сам понимаешь… – Бер понимал. Кто позволит всерьез императора изучать. – Пришли к выводу, что сублокальная аномалия оптического поля. Или как-то так. Объяснение есть, но я его, честно, не очень понял. Но две диссертации защитили, да… Главное, снимки цифровые получаются всякий раз слегка иные. Усредненные, что ли. После официальных фотосессий их все равно дорабатывают. А если неофициально щелкнуть меня, на свои портреты и себя самого я похож не буду. Кстати, пленки вообще засвечиваются. Пробовали. Так что, кто меня знает, тот и при встрече узнает. А кто нет, то по портрету бесполезно и пытаться…