Возвращаясь домой, Санжажав не удержался, чтобы не заехать на скотоводческие участки. Мало ли что могло случиться за время его отсутствия! Кроме того, ему хотелось скорее взяться за работу, чтобы вернуть себе душевное равновесие. Пробыв в степи несколько дней, Санжажав наконец вернулся на центральную усадьбу. Волнуясь, вошел в дом. Долгорсурэн кинулась ему навстречу, обняла, потом отпрянула назад и несколько мгновений стояла так, зачем-то оправляя безукоризненно отглаженные складки тэрлика. Санжажав привлек жену к себе, заглянул в глаза, полные любви и тревоги.

«Ну что?» — спрашивал ее взгляд.

— Пока отделался строгим предупреждением. Представь себе, прокуратуре известен каждый мой шаг.

— Уж наверное не без помощи Дондока-гуая.

— Может, он, а может, и нет.

— И больше ничего не сказали?

— Штраф потребовали. Я отказался.

— Ну и зря. Нашел, из-за чего спорить. Вечно ты с чем-то не согласен. Знаешь, есть поговорка: «Не человек, а плохо пригнанное топорище». Никак с ним не управишься. Так и с тобой. Я бы на твоем месте согласилась на штраф.

— Дело не в деньгах, а в принципе. Тебе, конечно, больше по душе люди податливые, сговорчивые. Но я не такой и не хочу таким быть.

Долгорсурэн высвободилась из объятий мужа.

— Не говори ерунды, Санжа, ведь сам потом пожалеешь об этом.

— Ну ладно, я не хотел тебя обидеть. Только знаешь, что плохо? До сих пор еще не перевелись у нас люди, которым ничего не стоит втоптать другого в грязь.

«Не может забыть приезд своего приятеля Норолхо», — догадалась Долгорсурэн.

— Разве можно на основе личных наблюдений, из чувства симпатии или антипатии, не поговорив ни с кем, даже со мной, просто так зачеркнуть весь мой труд, а меня самого очернить? Вот если бы он поездил по участкам, побеседовал с аратами, тогда — пожалуйста. Как бы ни был умен человек, какой бы высокий пост ни занимал, ничего он не стоит, если с народом не связан. Бюрократизм — страшная вещь, Долгор! Страшнее чумы!

— Ладно, Санжажав, я все понимаю… А сейчас умойся с дороги, и будем чай пить.

На другой день Санжажав пошел к директору с твердым намерением сообщить ему о том, что он собирается в третий раз поставить свой опыт. Близилась весна, земля томилась в предчувствии долгожданного освобождения от сковывавших ее ледяных пут. Она жаждала солнца, и дремавшие в ней зимой силы рвались на волю. Весна вселяет надежды, рождает мечты. И Санжажав решил во что бы то ни стало добиться своего. Долгорсурэн принялась было его отговаривать:

— Повремени, Санжа, пусть о тех твоих неудачах забудут.

Но он только рукой махнул и грубовато пошутил:

— Боишься, что не налюбуешься мной, в каталажку посадят?

Долгорсурэн рассердилась до слез.

— Сколько же снова погибнет лошадей? — спросила она.

— Думаю, что немного. Я несколько изменил метод исследования, и, кажется, что-то получилось. Не терпится проверить.

На этот раз Санжажав собирался сделать прививки, по крайней мере, сотне лошадей. Услыхав об этом, Долгорсурэн, которая вышла его проводить, даже остановилась.

— А если опять неудача? Значит, пятьдесят лошадей погибнет. Какой ужас!

— Я не всем сразу введу сыворотку. Сперва пяти, затем десяти, затем двадцати, а потом уже всем остальным.

— Тебе виднее, Санжа, — ответила она, видя, как загорелись у мужа глаза, — только лучше бы ты обождал немного.

Санжажав вошел в директорский кабинет. Там было много народу, входили и выходили какие-то люди с бумагами. Одни требовали подписи Шаравдо для отправки их в Улан-Батор; другие просили утвердить нормы по бригадам, некоторые задерживались у директорского стола, спорили с Шаравдо. Директор сидел за столом в тесном окружении посетителей и, конечно, не видел, кто входит в кабинет. Войдя, Санжажав услышал, как директор кому-то громко говорил:

— Почему вы не хотите решить вопрос самостоятельно? Больше инициативы — и дело пойдет на лад. Вы просто боитесь ответственности.

Санжажав отыскал свободный стул и сел в сторонке. Наконец народ стал расходиться. Директор увидел Санжажава и все еще сердитым тоном, которым он только что отчитывал одного из работников за халатность, спросил:

— И ты здесь? Чего пришел? Как молодняк?

Санжажаву невольно вспомнился суровый помощник прокурора. Он точно так же допрашивал Санжажава.

— Потери пока есть. Помещения для молодняка на двух участках сырые, раньше надо было думать.

— Меры принял?

— Кое-что успел сделать. Сейчас снова поеду, вот только коня приведут.

— У тебя дело ко мне? — уже более мягко спросил Шаравдо, косясь на дверь. — Пора уходить, час уже поздний, а работы по горло.

— Я пришел… хочу просить…

— Говори живее, — нетерпеливо сказал директор.

— Хочу в третий раз испытать свою сыворотку. Для этого мне нужно сто лошадей. Разрешаете?

— Горький опыт, я вижу, ничему тебя не научил! Ох и настырный же ты, доктор! Ладно, экспериментируй. Но сто голов лошадей многовато, пожалуй. Половиной обойдешься. Я отдам приказ и поставлю в известность заведующего фермой. Ты удовлетворен?

— Пятьдесят лучше, чем ничего, — ответил Санжажав. Он ожидал либо отказа, либо полного согласия. Подобное же решение немного разочаровало его. Он кивнул директору и пошел к выходу, задевая стулья.

— Эй, Санжажав, смотри, чтобы потерь было как можно меньше, — крикнул вслед ему директор.

Санжажав остановился.

— В таком случае мне придется повременить со своими опытами.

— Ох и горяч же ты, — засмеялся Шаравдо. — Ладно, продолжим наш спор в степи. Подожди меня. Я сейчас тоже поеду по участкам.

* * *

Весна перешла в генеральное наступление, и только по утрам зима еще давала о себе знать, совершая неожиданные налеты на согретую солнцем землю. Табун, в который были собраны кони, зараженные сапом, пасли в неглубокой пади, обильно поросшей пожелтевшей прошлогодней травой. По проселочной дороге, уже успевшей просохнуть под вешними лучами солнца, мчался мотоцикл. За рулем сидел Санжажав, на заднем сиденье пристроился Галсандагва. На склонах гор и на лесных прогалинах еще синел снег. Воздух был чист и удивительно прозрачен. От того все вокруг казалось каким-то ярким и необыкновенно красивым. Заслышав рокот мотора, табун насторожился. Оставив мотоцикл, Санжажав с Галсандагвой подошли к лошадям.

— Смотри, Галсандагва, что значит хороший уход! Уж если больные сапом лошади так раздобрели, то что говорить о здоровых? Это я к тому, что ты всегда споришь со мной, считая, будто главная опасность для скота — это болезни, и забываешь, что профилактика — первый этап оздоровления. Гораздо легче болезнь предотвратить, чем вылечить.

Они вошли в юрту табунщиков и, к удивлению своему, увидели на постели спящего Дондока.

— Здравствуйте, Дондок-гуай, — приветствовал его Санжажав.

— А, это доктор с зоотехником прибыли! Милости просим, — ответил Дондок, нехотя поднимаясь и натягивая на себя дэл. — Меня предупредили о вашем приезде. Только я вас еще вчера ждал, с самого утра.

Санжажав понимающе улыбнулся:

— Вероятно, вам заодно сообщили о цели нашего приезда? Я буду в третий раз испытывать действие моего нового препарата. А Галсандагва вызвался помогать мне.

— Ага, понятно, Директор так и сказал.

Дондок вышел из юрты и велел табунщикам пригнать лошадей. Вернувшись, присел у очага и, прихлебывая горячий чай, наблюдал, как Санжажав готовил инструмент. «Упрямый щенок, — думал он, — какой из него доктор! Из-за своих дурацких затей рано или поздно все равно в тюрьму угодит».

— Послушайте, что я скажу, Дондок-гуай! — обратился к нему Санжажав. Он открыл записную книжку, отыскал нужную страницу. — Сперва я введу сыворотку лошадям под номерами двести семь, сто восемьдесят восемь, девяносто три, триста одиннадцать, двести тридцать три. Если, помимо сапа, они заражены сопутствующей болезнью, то непременно погибнут на вторые сутки. И тут ничего не поделаешь. Предупреждаю вас. Затем я введу сыворотку еще десяти лошадям, затем двадцати и под конец двадцати пяти. По предварительным подсчетам, около трети лошадей погибнет, зато остальные окончательно выздоровеют.

Дондок пожевал губами, оглянулся на Галсандагву, словно искал у него поддержки, но тот отвернулся.

— Я бы тебе посоветовал, доктор, взять для твоих опытов поменьше лошадей, тогда и расход будет меньше.

— Нет, мой план строго рассчитан и научно обоснован.

— Послушай, доктор, Шаравдо дарга говорил о пятидесяти лошадях, а я сейчас прикинул, ты хочешь испытывать шестьдесят. Как же так?

— В таком случае десяток я беру под свою ответственность, — вставил Галсандагва. — Хватит вам препираться, а то еще поссоритесь.

— Заведующего фермой я хорошо знаю; мягко стелет, да жестко спать.

Дондок слушал, свертывая самокрутку. Табак сыпался у него сквозь пальцы.

— Надеюсь, ты определил, что это за таинственная вторая болезнь? — криво усмехнулся он.

— Пока еще нет, но скоро определю. Сегодняшний опыт поможет мне установить истину. Особенно я рассчитываю на первую пятерку, — ответил Санжажав, надевая защитную одежду.

Только на десятые сутки вернулся доктор на центральную усадьбу. По пути ему встретилась директорская машина. Шаравдо сидел за баранкой, с ним еще были парторг и какая-то женщина. Санжажав не сразу признал в ней Долгорсурэн. Поравнявшись с Санжажавом, машина остановилась. «Неужели снова неудача?» — с тревогой подумал Гунгажав, глядя на усталое, землистого цвета лицо доктора.

— Ну, что там у вас? — нетерпеливо спросил он.

— Все сделал.

— Скольким ввели? Сколько погибло?

— Четырнадцать погибло, шестидесяти ввел.

— И по сколько дохло каждый раз?

— Из первой пятерки ни одна не выжила, из десяти — подохло две, из двадцати — три, из двадцати пяти — четыре.

— А вы на что рассчитывали?

— Думал, что-нибудь около тридцати лошадей погибнет.

— Дондок-гуай мешал?

— Не очень. Он как-то сразу сдал свои боевые позиции, — пошутил Санжажав.

— Что ж, хорошо, отдыхайте теперь!

— Санжа, еда в термосе! — крикнула Дологорсурэн, но Санжажав был уже далеко.

«Сколько же еще тугриков нам придется выплачивать за четырнадцать лошадей? Боже, около трех тысяч», — с ужасом подумала Долгорсурэн. Машина набирала скорость — директор хотел сегодня же закончить объезд бригад, занятых на посевной.