Душевное напряжение последних дней не прошло бесследно. Санжажав заметно осунулся, побледнел, словно с лица его сошел загар, на щеках обозначились складки — предвестники морщин. Он стал угрюм, молчалив. Но держался по-прежнему прямо, походка его не утратила твердости. Только в выражении глаз и в непривычно вялых движениях сказывалась иногда усталость. Но и ее он как-то не замечал в море забот и дел.

Было за полночь, но Санжажав и Долгорсурэн еще не спали, хотя легли рано. Слабое пламя свечи бросало блики на их лица. Санжажав встал, взял еще одеяло и, заботливо укрыв им ноги жены, спросил:

— Не озябла?

— Нет, — вздохнув, ответила Долгорсурэн. За окном бушевал ветер, он дул несколько суток подряд, не зная отдыха даже ночью. Едва заметно шевелились занавески на окнах. Долгорсурэн вглядывалась в лицо мужа. От бессонных ночей глаза его покраснели, веки припухли.

— Когда все это кончится, Санжа?

— Зачем ты спрашиваешь? Я ведь работаю по-прежнему, словно ничего не произошло.

— Вижу я это твое «по-прежнему», — прижимаясь к мужу, проговорила Долгорсурэн. — Скажи, сколько можно так мучиться? Пожалел бы себя!

— Я своего добьюсь, вот увидишь. — Он провел рукой по ее волосам. — Не волнуйся. Все силы положу, не такой уж я у тебя слабенький. Вот пощупай, какие мышцы, — пошутил он.

Но разве можно обмануть любящее сердце? Долгорсурэн было не до шуток, и она с болью сказала:

— Ты смеешься, Санжа, а у меня сердце кровью обливается, как на тебя погляжу.

— Ерунда все это. Вот управлюсь немного с делами, быстро жирку наберу.

— Нет, не ерунда, — упрямо возразила Долгорсурэн, — я знаю, что ты прав, но нельзя себя так изводить.

— Что же ты предлагаешь?

Долгорсурэн молчала, потому что чувствовала, что единственный выход у мужа доказать свою правоту — это продолжать опыты.

— Пойми, не могу я так просто отказаться от всего, что сделано. Я буду отстаивать свою точку зрения. Я, родная, давно не ребенок, у самого сын растет. Уважала бы ты меня, делай я все только по приказу свыше? Ведь так неизвестно до чего можно докатиться — на любой свист, словно собачонка, бегать.

— Мы живем с тобой уже несколько лет, Санжа, а мне кажется, только сейчас я начинаю тебя узнавать по-настоящему. Не падай духом, вот увидишь, все у тебя получится.

Он долго молчал, задумчиво глядя в потолок. Долгорсурэн ласково потерлась о его щеку подбородком.

— Трудно мне, ох как трудно, Долгор!

Долгорсурэн в душе ужаснулась. Уж если Санжажав говорит, что ему трудно, — значит, положение очень серьезное, а она, жена, ничем не может ему помочь.

— И так ничего у меня не выходит, а тут еще эта проклятая комиссия. Но гораздо страшнее другое.

— Можешь не говорить, я знаю!

— Да, Долгор. Гораздо страшнее, что человек когда-то близкий и родной мой друг, товарищ, которому я доверял самые сокровенные свои мечты, предал меня.

— Ему не поверят!

— Эх, Долгор! Дай бог, как говорится, чтобы ты оказалась права!

— Не отчаивайся, Санжа!

— А разве я раскис?

— Да не то чтобы раскис, нет. Но ты не ешь, не спишь. Что же дальше будет?

— Пойми! Не каждый день теряешь друга. Этот злосчастный акт не идет у меня из головы.

— А может, акт здесь ни при чем?

— Как ни при чем?

— Может, вы по другой причине рассорились?

— Мы не рассорились, а разошлись навсегда. Рассорились — не то слово.

— И все же этот акт не причина, а следствие.

— Ты говоришь загадками. Объясни наконец, что ты имеешь в виду.

— Объяснить? — Поколебавшись, Долгор быстро проговорила: — Все дело в том, что когда-то вы не поделили одну девушку, Цэрэндулма ее зовут. — Долгорсурэн зажмурилась, из-под крепко смеженных век выкатилась слезинка и поползла по щеке.

— Ты никак не хочешь понять, что с этой девушкой меня связывала юношеская дружба. Впрочем, как знать, остался бы я в Улан-Баторе, может быть…

— Что «может быть»? — прошептала Долгорсурэн.

— Глупенькая, тогда бы я не встретился с тобой.

Долгорсурэн облегченно вздохнула и откинулась на подушку. Неожиданно во сне рассмеялся малыш. Санжажав встал, подошел к кроватке, прижался губами к темной головке — волосы пахли степной травой, разогретой на солнце горьковатой полынью.

— Спи, сын, спи, маленький, — тихо, ласково произнес Санжажав.

Стрелка часов показывала три.

* * *

Уже несколько дней подряд Санжажав объезжал скотоводческие участки, но ни разу не видел Дондока. Впрочем, доктор и не жаждал этой встречи. Он знал: попадись ему заведующий фермой на глаза, и он, Санжажав, не выдержит, скажет, что не к лицу пожилому человеку напраслину на другого возводить. На этот раз поездка принесла доктору удовлетворение. Доярки расхваливали новые утепленные коровники, сытный кукурузный силос. При встрече с Ринчинхандой Санжажав был поражен. Что с ней? Она так изменилась! Он даже не сразу узнал ее. Прежней Ринчинханды, бойкой, сияющей здоровьем и свежестью, не было и в помине. Заботы тенью легли на лицо, согнав со щек румянец, погасили озорной огонек в глазах. И походка стала тяжелой, словно несла Ринчинханда на плечах непосильное бремя. Улучив момент, Санжажав осторожно спросил молодую женщину:

— Что с тобой, Ринчинханда?

— Да так, ничего, — уклончиво ответила она и быстро переменила тему: — А у тебя все в порядке?

— Вроде бы. А что?

— До меня слухи дошли… — Она прямо взглянула ему в лицо и добавила: — Дондок-гуай рассказывал недавно, что ты нарочно напоил лошадей каким-то вредным лекарством и загубил полтабуна. Из столицы приезжала комиссия и признала тебя полностью виновным. Скоро дело будет передано в суд. Мне страшно за тебя, Санжажав.

Вот тебе и на! Он собирался посочувствовать ей, а вышло наоборот.

— Может, ты теперь стесняешься знакомства со мной? — быстро спросил он.

— Вот еще выдумал! — с обидой воскликнула Ринчинханда. — Замолчи лучше, если не хочешь ничего объяснять.

— Не обижайся, Ринчинханда, и без того не сладко. Мне действительно не повезло с моим опытом. Только комиссия все факты исказила. Что часть лошадей погибла — они увидели, а что остальные выздоровели — этого никто не заметил. Не введи я им своей сыворотки, рано или поздно кони все равно погибли бы, потому что были заражены сапом. А так хотя бы половина их выздоровела, и скоро этих коней можно будет использовать на любой работе, даже самой тяжелой. Я не оправдываюсь, не думай, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает.

Молодая женщина лукаво усмехнулась, и Санжажав снова узнал в ней прежнюю Ринчинханду.

— Значит, Дондок-гуай нарочно все подстроил?

— Выходит, так. Ну, а ты как живешь, как сынишка?

— Большой стал. Зашел бы, посмотрел.

— Сейчас некогда, а в следующий раз непременно зайду.

Ему хотелось расспросить о ее личной жизни, но было неловко заводить об этом разговор, поэтому он ограничился одной короткой фразой:

— Надеюсь, твои семейные дела в порядке. — И, заметив, что она сразу погрустнела, добавил: — Все уладится. — Но что именно уладится, он не знал.

Пока Санжажав ездил по степи, Долгорсурэн вместе с другими работницами занялась переборкой картофеля в овощехранилище. Там и нашел ее Санжажав, когда через пять дней вернулся на центральную усадьбу.

— Пойдем домой, Долгор!

— Не могу, родной, семенной картофель портится. Надо его срочно перебрать, а то весной нечего будет сажать. Сходи попей чайку, еда в шкафу, суп на плите.

— А потом?

— Придешь сюда и поможешь нам, если ты не очень устал.

У Санжажава ныло все тело и даже лицо, прихваченное морозом. Но ровно через час он вернулся в овощехранилище. Быстрый ритм работы увлек его, и он забыл об усталости. Сладковатый запах преющего картофеля бил в нос, от него першило в горле. С отбором семенного картофеля и в самом деле надо было торопиться. Он работал рядом с женой. Долгорсурэн ловко нагибалась, брала сразу несколько клубней, наметанным глазом быстро находила изъян и в зависимости от качества бросала картофель в разные кучи. Заметив, что Санжажав бросает картофель со всего размаху, посоветовала:

— Полегче, а то всю картошку перебьешь — это тебе не камни бросать. — И тут же совсем тихо сообщила: — Дондок-гуай приезжал на усадьбу, я его видела. Все рыскал по поселку, расспрашивал, не видал ли кто директора и главного бухгалтера. Я поздоровалась, а он даже не ответил, усмехнулся как-то криво и мимо прошел.

«Чего же он хочет от меня, этот Дондок? Поперек дороги я ему встал, что ли?» Не раз задавал себе этот вопрос Санжажав, но ответа на него так и не находил.

Утром Санжажав пошел в контору повидать парторга.

— Наконец-то, товарищ Санжажав. Где это вы все пропадаете?

— По участкам разъезжал, дел много.

— Знаю, знаю. Присаживайтесь.

— Вы читали акт комиссии по моему делу?

— А как же! Об этом у нас с Шаравдо даргой был долгий разговор. Боюсь, что без штрафа все же не обойдется. Согласитесь, что в какой-то мере вы виноваты. Не надо было делать из своих занятий тайны, и все выглядело бы намного проще.

— Штраф — это чепуха! Его можно выплатить. А вот что будет с моей работой? Неужели мне запретят заниматься исследованиями? И еще одно меня тревожит. Слухи обо мне пошли, будто я нарочно загубил лошадей. Так недолго и доверие у народа потерять. А что может быть хуже?

— Вот об этом я и собирался с вами поговорить. Мы не намерены спокойно слушать, как чернят одного из наших лучших специалистов. Не беспокойтесь, источник сплетен нам известен, и мы постараемся прекратить ненужные разговоры. Это в нашей власти.

Гунгажав испытующе смотрел на сидящего перед ним доктора.

— Выше голову, Санжажав. Могу вас порадовать. Партийная организация и дирекция нашего госхоза решили, что вы можете продолжать свою научную работу, для этого будут отпущены специальные средства, вы сможете ездить в аймак, а если понадобится, и в столицу за необходимой аппаратурой и консультациями. И мы очень надеемся, что начатое дело вы доведете до конца.

— А что, если опять ничего не получится?

— Раз замахнулся — руби сплеча. Надо более тщательно изучить самоё проблему подопытных животных, ставить опыты, как можно больше опытов. И тогда, я уверен, дело пойдет на лад. Ни в коем случае не бойтесь трудностей. Никакое новое начинание не обходится без них. Трудности выражаются по-разному: бывает, что сразу нельзя до конца решить вопрос, бывает, что люди относятся к новому недоверчиво, а часто, нечего скрывать, и враждебно. Вы должны быть ко всему готовы. В науке нет проторенных дорожек… Первым делом советую вам составить подробную программу, ну, скажем, проспект своих исследований, разбейте их на этапы, пошлите в соответствующее научное учреждение, ваш проспект утвердят, кое-что вам подскажут. И работать будет проще.

Слова парторга согрели душу Санжажава. Значит, в своей борьбе он не одинок. У него есть верные товарищи, которые в трудную минуту протянули ему руку помощи.

Он вышел от Гунгажава с высоко поднятой головой и при встрече с прохожими больше не отводил глаз в сторону.

С этого дня жизнь Санжажава вошла в прежнее русло. Как после бури наступает затишье и лучи солнца озаряют природу, так душа человека после перенесенных потрясений успокаивается, в ней возрождаются прежние надежды и мечты.

Зима была на исходе. Длиннее стали дни, голубее и приветливее небо. Санжажав, как обычно, работал целые дни и редко бывал дома: наскоро перекусив и немного поиграв с сынишкой, он спешил в свою лабораторию. После долгих раздумий он все свои усилия сосредоточил на том, чтобы выяснить, какое заболевание сопутствует сапу и не дает возможности применять против него новую сыворотку. По ночам, когда жена засыпала, он тихонько вставал, зажигал свечу и читал, читал, читал. Он строил различные догадки, делал всевозможные предположения, но был так же далек от истины, как и два года назад. Правда, лошади, выздоровевшие от сапа, прошли испытательный срок, и это давало Санжажаву какую-то надежду.

— Что ты ищешь в своих книгах? — допытывалась Долгорсурэн. — Вредно читать при свече, днем почитаешь.

— Оставь меня, спи. Ну, когда мне читать, если не ночью? — отвечал он.

Как-то вечером в лабораторию зашел Шаравдо дарга. Санжажав в это время занимался разработкой новой исследовательской программы. Перед ним лежал его старый план, в котором он делал карандашные пометки. На чистом листе бумаги было написано: «Борьба с сапом».

— Готовишь материал для новой комиссии? — неловко пошутил директор.

Санжажав поднял на него усталые глаза, потер их ладонями.

— Ты что здесь сидишь, ведь ночь на дворе! Ступай домой! А то жена скоро узнавать тебя перестанет.

— Да вот все думаю, товарищ директор. Сап — одно из самых опасных инфекционных заболеваний. А у нас еще во многих аймаках кони им болеют. В отдельных сомонах{23} процент заболеваемости достигает, страшно сказать, десяти, а то и всех двадцати пяти процентов. Какой огромный ущерб наносит это государству! Ежегодно гибнут сотни и сотни голов.

— Государство на то и растило вас, ветеринаров, чтобы вы пользу приносили, а не твердили все время «трудно» да «опасно».

— Эти слова, к сожалению, еще не изжили себя.

— Значит, продолжаешь работать?

— Продолжаю.

— Вот и хорошо. А я, признаться, боялся, что ты бросишь.

— Рад слышать это от вас, Шаравдо дарга.

— Погоди радоваться. Твой приемыш плохо за отарой смотрит.

— Что за приемыш?

— Цэдэв. У него в отаре окот начался. И три овцы принесли мертвых ягнят.

— Не может быть! Я недавно там был.

— К сожалению, это так. Поезжай туда завтра, сам убедишься.

Директор ушел. Вскоре после него ушел и Санжажав. Он думал о Цэдэве и никак не мог сосредоточиться.

* * *

Начался февраль{24}, но зима не хотела сдавать своих позиций и что ни день посылала на землю метели, замела все дороги. В один из таких дней, кутаясь в теплый дэл, нахлобучив на глаза шапку, Санжажав ехал по степи. На горизонте собирались тучи, ветер бросал в лицо колючий, как песок, снег. Санжажав с трудом различал узкую проселочную дорогу. «Чем же, кроме сапа, болели кони? Может, анемией? Или нуталиозом? Но при этих заболеваниях моя сыворотка не противопоказана. А может, у них был периплазмоз? Надо взять анализы у всех зараженных сапом лошадей и проверить реакцию на эти заболевания. Пока это единственный выход. На одних догадках далеко не уедешь. Только возни с этим много. И так аппаратуры и оборудования не хватает. Надо в городе заказать. А там, месяца через два, картина, возможно, прояснится».

— Уважаемый доктор, куда вы едете? — раздался прямо у него над ухом резкий окрик.

От неожиданности Санжажав дернул поводья, конь встал на дыбы, а сам он вылетел из седла. Выбираясь на дорогу, Санжажав увидел — остановились две верблюжьи упряжки, груженные сеном. Погонщики, молодые парни, так и покатывались со смеху. Санжажав ни слова не сказал, подозвал коня, вскочил в седло и поскакал.

— Уважаемый доктор, почему вы сами с собой разговаривали? — крикнул было ему один погонщик вслед.

— Не приставай к человеку, — остановил его второй, — доктор, наверное, какую-нибудь новую песню разучивал.

В отаре у Цэдэва доктора ждали печальные вести. Он сразу догадался об этом, взглянув на грустные лица самого Цэдэва и его матери.

Цэдэв взволнованно объяснил, что три овцы действительно выкинули ягнят. Не доносили. Причины он не знает. Но, судя по всему, этого не должно было случиться. Может, они чего-нибудь испугались? Но ничего особенного вроде бы не произошло. Он проверил все окрестности. Ни волчьих, ни лисьих следов не было.

Санжажав осмотрел загон.

— По-моему, — сказал он, — вход в загон у тебя очень узкий, овцы теснят друг дружку, вот тебе и причина. Если еще какая-нибудь овца выкинет, немедленно дай мне знать. Береги молодняк. А ущерб возместишь за счет превышения нормы.

Взяв некоторые анализы, доктор в тот же день вернулся домой.

Теперь он старался выкроить время, чтобы подольше посидеть в лаборатории. Санжажав часами не отрывался от микроскопа, исследуя кровь больных сапом лошадей, и однажды сказал Долгорсурэн:

— Ничего у меня не получается. Совсем запутался. Что делать, понятия не имею. Идет весна. Испытать, что ли, в третий раз свою сыворотку?

— Не знаю, что тебе и посоветовать. Я тоже запуталась. Только все равно ты день и ночь думаешь об этом. Так что решай сам. А я тебя поддержу.

«Милая Долгорсурэн, сможет ли твой муж когда-нибудь отплатить тебе за все, что ты для него сделала? Наверно, никогда».

Последние дни Санжажав совсем не встречал Дондока. Тот словно избегал доктора. Санжажав на другой день после разговора с женой поехал в табун взять очередной анализ. В это же время там появился Дондок, Он стал рядом с доктором и следил, как тот берет у лошадей кровь. Глаза у Дондока презрительно щурились, он неодобрительно хмыкал и наконец спросил:

— Ты что здесь делаешь?

Санжажав едва не выпалил: «В игрушки играю», но сдержался и спокойно произнес:

— Во-первых, здравствуйте, Дондок-гуай.

— Ты мне зубы не заговаривай. Чего делаешь, спрашиваю.

Ох, как хотелось Санжажаву поставить на место этого Дондока. Но что толку грубить? И доктор снова очень спокойно ответил:

— Что делаю? Беру у лошадей кровь на анализ.

Дондок закурил, сплюнул.

— И без твоих анализов видно, что у них — сап. Брось умничать, доктор. Думаешь, анализы тебе помогут новых коней гробить?

— Полагаю, что на этот раз результаты моих опытов не дадут вам оснований меня шельмовать.

— Послушай, ты, мальчишка, разве комиссия из центра не запретила тебе в самой категорической форме продолжать свои издевательства над животными?

— Как вы сказали? — выпрямился Санжажав.

— А то ты сам не знаешь! Управы на тебя нет. Даже государственной комиссии не желаешь подчиняться. Жаль мне тебя, доктор.

— Попридержите язык, Дондок-гуай. С работы меня пока еще не уволили. Я рабочий человек, и прошу вас мне не мешать.

— Он — рабочий, а я — кто? Господин, что ли? Ты забываешься, доктор, — завопил вдруг Дондок.

Но Санжажав только рукой махнул, подозвал табунщика и попросил подержать лошадей, пока он возьмет кровь. Но Дондок не уходил, он стоял за спиной доктора и, брызгая слюной, ругался.

Санжажав отмалчивался и, только закончив работу, повернулся к нему.

— Неужели я обязан отчитываться перед вами? Чем лечу, как лечу? Извините, я не считаю это нужным.

Дондок хотел было ответить, но не успел — Санжажав быстро зашагал прочь, а бежать за ним было бы смешно, да и неловко для такого солидного человека, как Дондок. Но он этого так не оставит! Он еще поговорит с этим доктором.

На другое утро Дондок отправился к директору госхоза. Пришел он очень рано и дожидался Шаравдо у запертой двери. В кабинете он разошелся вовсю. Сперва принялся поносить Санжажава на чем свет стоит, а потом накинулся и на директора:

— Почему не выполняете решения комиссии из центра? Выше головы хотите прыгнуть?

Шаравдо выждал, пока пыл Дондока немного поостынет, и, воспользовавшись короткой паузой, сказал:

— Не нам с вами учить доктора, как обращаться со скотом. Он отвечает почти за сорок тысяч голов. Вот если бы он отказывался лечить, тогда бы с него спросили — почему свой долг не выполняет? Отстранять Санжажава от работы у меня нет оснований. Со своими обязанностями он справляется превосходно. Будьте же благоразумны, Дондок-гуай, вспомните, что было до его приезда! А теперь? Падеж сократился на восемьдесят процентов. В том же, что не на все сто, и я и вы виноваты. Уход за скотом зачастую плохой, гигиена не на должной высоте, как тут не появиться болезням!

Дондок ушам своим не верил: он ли не поддакивал Шаравдо на любом заседании, даже когда бывал с ним не согласен, и вот дождался: директор его же и обвинил.

— Послушайте, товарищ директор…

— Постой, не перебивай. Не будем далеко ходить за примерами. У вас на ферме совсем недавно подрались телята и покалечили друг друга. Из-за чего? Из-за недосмотра.

«Вот черт, откуда он узнал?»

— Мороженой свеклой коров подкармливаете?

— Бывает, — растерянно пробормотал Дондок.

— Почему не организуете подогрев силоса? Более десяти мешков овса в степи рассыпали. Коням из него зернышка не досталось. В этом чья вина, тоже доктора? И, наконец, скажите, приняли вы меры, как заведующий, чтобы помочь доктору ликвидировать падеж скота?

Дондок сидел насупившись — он не ожидал, что дело примет такой оборот. Что мог он ответить директору на все его вопросы? Ничего. Он был застигнут врасплох. И сделал вид, что торопится:

— Некогда мне сейчас. На ферму надо ехать. Отложим этот разговор до следующего раза. Тогда я обо всем доложу.

— Ладно, идите, — согласился директор, — и подумайте хорошенько над моими словами.

Кто-то из аратов видел, как Дондок-гуай, словно ошпаренный, выскочил из конторы, что-то бормоча себе под нос. Он даже забыл надеть ловуз, который держал под мышкой, хотя было очень холодно.

— Дондок-гуай, простудитесь, — сказал Гунгажав, попавшись ему навстречу.

Но Дондок, словно не слыша, прошел мимо. После этого он некоторое время не показывался на центральной усадьбе. Однако в тот день, после визита к директору, он все же разыскал главного бухгалтера и не отставал от него до тех пор, пока тот не прикинул, каков примерно размер штрафа, который обязан будет выплатить доктор на основании акта государственной комиссии. Сумма получилась весьма внушительная — четыре тысячи двести тугриков. Составив проект приказа, главный бухгалтер показал его Шаравдо. К его удивлению, директор отнесся к проекту без особого восторга, вопреки всем уверениям Дондока, что Шаравдо только этого и ждет.

— А, вы по этому делу, — протянул он недовольно. — Придется пока обождать. Я послал запрос в центр и жду ответа.

Главбух вышел из директорского кабинета совершенно обескураженный и в душе долго ругал Дондока, а заодно и самого себя.

И снова чуть не до рассвета светились окна лаборатории. Несколько дней назад Санжажав пришел домой необычно рано и прошел в комнату, не раздеваясь. Долгорсурэн хотела было пожурить его за это, но, встретившись с рассеянным взглядом мужа, подхватила на руки сынишку, усадила его в уголок и сунула ему в руки игрушки. Малыш угомонился и лишь время от времени искоса поглядывал на родителей.

— Опять ничего не получилось. Сколько анализов я сделал, и все напрасно.

— Да перестань ты терзаться! — воскликнула Долгорсурэн, гладя мужа по голове, словно ребенка. — Все получится! — Что получится, она не знала, но старалась придать своему голосу уверенность.

— Понимаешь, Долгор, пока все мои поиски бесполезны. Но сегодня мне пришла в голову одна мысль. Боюсь произнести ее вслух.

Долгорсурэн терпеливо ждала, теребя край скатерти.

— Мне кажется, что сопутствующая сапу болезнь имеет схожие с ним микробы.

Больше всего на свете хотелось Долгорсурэн в эту минуту быть хоть чем-нибудь полезной мужу. Вдруг она вскочила — как она могла забыть! Ведь для него из Улан-Батора письмо пришло. Судя по обратному адресу — из университета.

— Что же ты молчала? — заметно оживился он. — Давай его сюда скорее!

Гомбожав бакша писал своему ученику, чтобы тот не падал духом и продолжал свои поиски. «Знает о выводах комиссии», — догадался Санжажав. Затем в письме было подробное описание болезней, сопутствующих сапу. Письмо было длинное и, в общем, утешительное. Учитель интересовался всеми подробностями работы Санжажава, спрашивал о семейных делах, просил передать сердечный привет жене…

По совету Гомбожава, Санжажав стал исследовать не только кровь, но также волос и шелушившуюся кожу больных лошадей. В самом разгаре его работы начался массовый окот овец, и пришлось на время отложить опыты. Санжажав дни и ночи проводил в отарах, где падеж ягнят превышал норму.

У Долгорсурэн тоже наступили горячие дни. Она принесла из зернохранилища семенной пшеницы, овса, ячменя и решила посеять их в деревянные ящички, наполненные землей, чтобы проверить на всхожесть. Не успела она заняться этим делом, как в дверь постучали.

— Войдите! — крикнула она.

На пороге стоял совершенно незнакомый ей человек — средних лет, с пытливыми карими глазами.

— Здесь живет ветеринарный врач товарищ Санжажав? — осведомился он и, получив утвердительный ответ, попросил уделить ему несколько минут.

«Кто вы такой?» — хотела спросить Долгорсурэн у незнакомца, но, вспомнив о законах гостеприимства, быстро проговорила:

— Пройдите к столу, присядьте, там вам будет удобнее.

Гость скинул пальто и прошел к этажерке. Взял одну книгу, вторую, потом еще и еще. Долгорсурэн чувствовала, что этот человек явился неспроста, очевидно, он интересуется ее мужем. Не за тем ведь он пришел, чтобы обследовать их личную библиотеку.

Заметив настороженное выражение лица хозяйки, незнакомец тотчас лее поставил книги на полку и повернулся к ней.

— Я приехал из аймака. У меня неотложное дело к вашему мужу.

Долгорсурэн уже успела накрыть на стол — закуска, чай, папиросы.

— Прошу вас, садитесь к столу.

Незнакомец продолжал:

— Я работник аймачной прокуратуры. Доктор скоро вернется?

Сердце у Долгорсурэн заныло, и она ответила упавшим голосом:

— Скоро, может быть, даже завтра. Вы по какому делу к нему? Впрочем, можете не отвечать, я догадываюсь.

— Мне надо с ним поговорить.

— О решении комиссии из центра?

— Так вы все знаете?

— Конечно, на то я и жена ему.

— Очень хорошо. А то некоторые жены вовсе не знают, чем занимаются их мужья.

Незнакомец взглянул на часы, посидел еще немного и поднялся.

— Мне пора. Поздно уже, не хочу вас задерживать. Когда доктор вернется, передайте ему повестку от прокурора.

Он достал из бумажника голубоватый листочек с жирной печатью.

Долгорсурэн взяла его дрожащими руками.

— Доктору придется платить штраф?

— Если признают, что ваш муж виновен, значит, придется.

— Так ведь признали же, что виновен.

— Но прокурор хочет сам во всем разобраться. — Незнакомец простился и вышел.

Долгорсурэн стояла посреди комнаты с повесткой в руках. «Прошу срочно явиться в аймачную прокуратуру в связи с возбуждением против Вас дела об административной ответственности». Долгорсурэн читала и плакала. Потом спрятала повестку в книгу и долго еще не могла успокоиться. «А если он не вернется из аймака? Что будет с нами? Что ждет его?» Долгорсурэн села на кровать и, не вытирая слез, думала свои невеселые думы. В квартире было печально и пусто. Со стены, с портрета на нее смотрели широко раскрытые глазенки сына. Долгорсурэн взглянула на него и разрыдалась, закрыв лицо руками.

Темнело. Давно пора было идти за малышом в сад, а она все не могла собраться с силами. Наконец, плеснув в лицо несколько пригоршней обжигающе холодной воды, Долгорсурэн кое-как повязала платок и вышла из дому. Всю дорогу она почти бежала, так ей не терпелось скорее увидеть сына, прижать его к груди, почувствовать на своем лице его теплое дыхание. «Хорошо, если дело кончится одним штрафом», — думала она.

У ворот детского сада она вдруг остановилась, круто повернула назад и пошла в противоположную сторону — только бы успеть до закрытия бухгалтерии. Был как раз день зарплаты. Ни на кого не глядя, Долгорсурэн прошла прямо к главному бухгалтеру.

— Какой причитается с моего мужа штраф?

— Четыре тысячи двести тугриков.

Долгорсурэн была готова ко всему, но эта сумма ее ошеломила. Она быстро прикинула: если из зарплаты ее и Санжажава вычитать ежемесячно шестьсот тугриков, можно уложиться в семь месяцев. Она спросила, можно ли выплачивать штраф по частям.

— Отчего же, можно, — ответил бухгалтер.

— Тогда начните взимать уже с этой получки.

На этот раз она получила за двоих всего сто с лишним тугриков. «Как-нибудь обойдусь», — думала она, пряча деньги в сумочку. Сын заждался ее. Она целовала его личико, ласково приговаривая:

— Милый ты мой, мама о тебе сегодня чуть не забыла!

— Папа приехал?

— Сегодня уже не приедет, идем скорее домой.

На третий день к вечеру Санжажав вернулся домой. Долгорсурэн встретила его, как всегда, приветливо и радостно. Только почему у нее заплаканные глаза? Он подхватил сынишку на руки и ходил с ним по комнате, когда она протянула ему повестку. Он читал, а она стояла рядом, и ее слезы падали ему на руку. Вслед за матерью заплакал и сын. «До чего же я довел их!» — подумал Санжажав.

— Перестань плакать, Долгор! Успокой сына. Ничего страшного не произошло. Законы у нас справедливые, они защищают интересы народа. В суде разберутся — где правда, где ложь. Преступления я не совершал. И нечего пока меня оплакивать.

Но жена никак не могла успокоиться. Тогда он обнял ее, притянул к себе и крепко поцеловал в соленые от слез губы.

— Успокойся, родная. Поверь, я сумею постоять за себя.

Уложив сынишку спать, Долгорсурэн принялась собирать мужа в дорогу, достала чистое белье, завернула еды. Она бегала из комнаты в кухню, из кухни в комнату, а Санжажав ходил за ней следом, словно тень. Настроение жены передалось и ему. «Жизнь прожить — не поле перейти, — думал он. — Люди все разные, как говорится, «не каждый жеребенок становится иноходцем». Не могут все одобрительно относиться к моей работе. А что, если меня и в самом деле обвинят в преступлении? Что будет думать обо мне сын, когда подрастет? И каким это было бы горем для Долгорсурэн!»

От этих грустных мыслей его отвлек приход Намдака. На правах старого друга, почти родственника, Намдак часто бывал в семье Санжажава, забегал на огонек.

Санжажав обрадовался:

— Хорошо, что вы зашли, Намдак-гуай.

Однако бодрый голос доктора не обманул старого шофера. Санжажав и его жена были чем-то явно расстроены.

— Что тут у вас происходит?

Санжажав переглянулся с женой и рассказал Намдаку о том, что его вызывают в прокуратуру.

— Эх, ребятки, и из-за этого столько переполоху? Повестка — это еще не обвинение. Пока прокурор не ознакомится с делом, его в суд не передают. А я так думаю, что прокурор с тобой, сынок, о твоей работе поговорить хочет. Для того и вызывает. Может, на тебя кто жалобу настрочил, ее проверить надо, мало ли что.

— Выходит, мною заинтересовался суд? Веселого мало.

— Вспомни, Санжажав, сколько раз ты сам говорил, что контроль организаций, представляющих народ, дело не плохое и не обидное.

— Боюсь я за мужа, Намдак-гуай, — сказала Долгорсурэн. — Зачем его вызывают в прокуратуру?

— Скорей всего из-за павших лошадей. Прошлый раз, когда я гонял машину в аймак, со мной Дондок ездил. Возможно, он и написал жалобу. Какую-то бумагу он настрочил прокурору, это я от людей слыхал.

— За что Дондок-гуай меня преследует? Чего ему от меня надо?

— Ничего точно сказать не могу, только он никого не уважает, с народом груб, а перед начальством юлой вертится. Подхалим он, угодник, тем и держится. С простым человеком слова не скажет, а перед какой-нибудь персоной такое красноречие разовьет, что держись. А вот за что он на тебя взъелся — ума не приложу. Ты, сынок, его остерегайся, но не бойся. У закона глаза есть. Никто не станет решать твою судьбу так, как этого захочется Дондоку, будь он хоть семи пядей во лбу.

Намдак вселил в доктора спокойствие и уверенность. Санжажав был тронут до глубины души, но не нашел подходящих слов, чтобы выразить свои чувства, и ограничился лишь тем, что крепко пожал Намдаку руку. Так хорошо, когда на помощь тебе в трудную минуту приходит друг. Поддержка — вот в чем больше всего нуждался доктор, — и она пришла от простого, большой души человека. Значит, Санжажав не так уж плох.

Санжажаву предстояло выехать на рассвете с почтовой машиной. Было еще темно, когда Долгорсурэн поднялась, разогрела завтрак, вынула хантаз{25} на меху.

— Одевайся потеплее, — потребовала она, и Санжажав беспрекословно повиновался. В последнюю минуту Долгорсурэн спохватилась и сунула ему в карман все деньги, которые вчера получила — остаток от их зарплаты. Она проводила Санжажава до машины и стояла, покусывая губы и зябко кутаясь в платок.

* * *

Самого прокурора Санжажав не застал и пошел на прием к его помощнику, молодому человеку, судя по виду, ровеснику Санжажава. Помощник прокурора предложил доктору сесть и строго спросил:

— Почему вы до сих пор не являлись? Мы вызывали вас несколько раз.

— Впервые слышу. Я получил всего одну повестку и сразу же приехал.

— Судебные органы заинтересовались вашей работой. Сейчас я задам вам несколько вопросов. Можете подумать, прежде чем отвечать. Но учтите, что говорить вы обязаны одну только правду.

Последнюю фразу помощник прокурора повторил дважды.

— Я вовсе не собираюсь обманывать прокуратуру. Я честный гражданин и прошу…

— Хорошо, — остановил его помощник прокурора, — приступим к делу. Почему, в каких целях вы истребили такое количество лошадей?

— Я не истребил ни одной лошади. И хотел бы, чтобы речь шла о тех семнадцати лошадях, которые все равно погибли бы от сапа. Моя сыворотка лишь ускорила их гибель. Не следовало бы, товарищ помощник прокурора, повторять слова кляузников и клеветников! Я настаиваю…

— Пожалуйста, не возражайте, это вы успеете сделать после.

— И все же я требую…

— Отвечайте непосредственно на вопросы. Требовать вы будете у своих подчиненных. А здесь нечего полемику разводить.

Санжажав вспыхнул и сказал что-то резкое, помощник ответил в том же духе. Оба они были примерно одного возраста, и потому ни один не хотел уступить. «Вот какой попался мне прокурор! С ним шутки плохи. Того и гляди, прямо в каталажку отправит», — подумал Санжажав. Наступило молчание. Наконец Санжажав сердито сказал:

— Ладно, постараюсь не горячиться. Если вас интересуют те семнадцать лошадей — пожалуйста, я расскажу о них.

И Санжажав со всеми подробностями изложил все, как было. Помощник прокурора слушал его внимательно, не перебивая. Трудно было поверить, что эти люди минуту назад наговорили друг другу дерзостей. Помощник прокурора весь обратился в слух и, когда Санжажав кончил рассказывать, прищурился, словно что-то припоминая:

— Не по вашей ли вине пали две коровы, когда вы приехали на работу в госхоз? Почему зимой погибло от чесотки несколько ягнят? Вы не обеспечили профилактики?

Санжажав отвечал, а про себя дивился: откуда у прокуратуры такие подробные сведения о каждой его неудаче?

— Скажите, правда, что вы сошлись с передовой дояркой Ринчинхандой, а когда она забеременела, бросили ее?

Санжажаву показалось, будто его ударили по голове — в висках застучало, спина покрылась холодным потом.

— Что же вы молчите?

— Эту женщину я хорошо знаю. — Голос Санжажава звучал глухо. — Более того, мы с ней дружны. Но ничего подобного между нами не было. Впрочем, я не желаю об этом говорить. Думаю, если понадобится, она вам сама расскажет правду.

Да, прокуратуре было известно все. Осведомитель, очевидно, следил за каждым его шагом, намеренно истолковывая любой его поступок самым подлым образом.

— На сегодня довольно. Приходите через три дня. Если хотите что-либо добавить к сказанному, обдумайте заранее.

Домой Санжажав не поехал и все три дня слонялся по городу или сидел в аймачной ветеринарной лаборатории. С трудом дождался назначенного дня и пошел в прокуратуру. Помощник прокурора встретил его вопросом:

— Вы хотите еще что-то сказать?

— Да. От лошадей, зараженных сапом, как известно, пользы никакой. Они даже были сброшены с баланса. Ибо, как вы знаете, сап неизлечим. Вот я и подумал, что имею полное право проверить на них мою сыворотку, и до сих пор убежден, что поступил правильно.

Помощник прокурора задумался и уже вполне миролюбиво произнес:

— Возвращайтесь-ка к себе в госхоз. На ваше имя прибыла телеграмма. Среди молодняка какая-то болезнь вспыхнула, просят вас немедленно приехать.

Санжажав с облегчением вздохнул, облизнул пересохшие губы. Значит, он нужен госхозу, нужен людям, о нем помнят, его ждут.

На прощанье помощник прокурора сказал:

— Вам есть над чем поразмыслить. Вы экспериментировали, не имея на то разрешения. А лошади принадлежат не вам, а государству, так что учтите на будущее. Открою вам секрет — по нашему запросу администрация госхоза прислала характеристику, в которой говорится, что человек вы трудолюбивый и преданный своему делу. Ходатайствует за вас и партийная организация, она ручается за вас и просит отпустить. Но штраф вам уплатить придется, иного выхода я не вижу. В другой раз не будете так опрометчивы. Надеюсь, что все случившееся послужит вам хорошим уроком.

— Ничего я не буду платить, — упрямо возразил Санжажав. — Не для себя ведь я старался. Вы облагаете меня штрафом на основании акта комиссии из центра, а с этим актом я не согласен. И никогда не соглашусь.

— Акт был составлен весьма компетентными лицами. Мы не можем не принять его во внимание.

— А я еще раз заявляю вам, что не собираюсь выполнять предписания комиссии.

— Не лезьте на рожон, доктор, — посоветовал помощник прокурора, — а то заварите такую кашу, что вам и не расхлебать. Можете заниматься научной работой, никто вам не запрещает, только помните, что нужно более бережливо обращаться с объектом ваших исследований, держать в курсе дела общественность, — словом, подходить к своей работе с полной ответственностью. Вот чего я требую от вас как представитель народной власти. Надеюсь на ваше благоразумие!

— Не стану я платить штраф, — хмуро повторил Санжажав. — Я обжалую решение прокуратуры в вышестоящие инстанции.

— Это как вам угодно, — холодно ответил помощник прокурора, и на этом они расстались.